Я проворчала: «Избалованный мальчишка!» Чарльз был ошарашен – как я осмеливаюсь критиковать его? Он даже пошатнулся от потрясения.

Моя ситуация еще более унизительная, чем у Эльзы: можно выпрашивать гульдены, чтобы спасти отца от нищеты, но выклянчивать любовь?

Это бессмысленно. Старый торговец картинами исполнит просьбу Эльзы, не устояв перед ее очарованием. Но Чарльз не уступит, мое очарование не действует на него – ну никак. Насильно мил не будешь.

Я не могу просто взять и проглотить все это, уж лучше отказаться – от пляжей, закатов, морской глади и даже такой прекрасной луны, как сегодня ночью: лучше все вернуть, все до последней капли.

– Что они скажут? Они нас ждут… Это нарушит весь план рассадки гостей!

– Нужно было думать об этом раньше.

Чарльз хлопнул дверью, и море успокоилось. Я посмотрела в иллюминатор: ни одного огонечка вдалеке, ни одного обитаемого острова на горизонте – ничто не оживляло эту картину. Вокруг только черное море. Прозвучал гонг, они садятся ужинать. Я бросила платье на кресло, прошла по коридору в ночной рубашке и почему-то решила зайти в кабинет Чарльза.

Его рабочий стол обтянут рыбьей кожей, двойной светильник разделяет пространство на две части: с одной стороны лежат книги, нож для бумаги с вензелем принца, сургуч и карты с королевским гербом; другую сторону стола занимают кисточки и тюбики с краской.

Похоже, он только что закончил картину, где изображен кораблик, который качается на морских волнах. Скверный пейзаж, напоминающий творчество пятилетнего ребенка, лишенный детской непосредственности, а потому и красоты. Так что я взяла картину в руки и сильно пнула ее ногой, пробила дыру, а потом с наслаждением растоптала, повозила носом своих белых атласных тапочек там, где когда-то был парусник, и прыгнула на уродливые волны двумя ногами, чтобы окончательно уничтожить картину.

Мои тапочки испорчены. Свежая краска испачкала их, равно как и кружева на моей ночной рубашке. Зрелище на полу впечатляет. Произведение Чарльза разорвано в клочья, а ковер, которым устлан пол каюты, из белого превратился в разноцветный.

Я закрываю дверь и аккуратно ухожу с места преступления. Справедливость восстановлена.

Чарльз будет в ужасе. Вернувшись в каюту, я начинаю дрожать, как девчонка, которая вдруг поняла, что совершила огромную глупость.

Что сделано, то сделано. Я никогда в жизни ничего не разрушала, ну разве что однажды, на пляже в Брайтоне, случайно наступила на песочный замок своего младшего брата. Он расплакался, я извинилась, и мы построили новый вместе.

Но Чарльз не расплачется, а я не стану извиняться. Теперь я сделала это специально, и у меня есть только одно оправдание: картина и правда была ужасная.

– А где же Диана? Ей нездоровится? Что случилось?

Чарльз без проблем солжет им, уж это он умеет: морская болезнь – отличный предлог. Будет ли он чувствовать себя виноватым? Нет, Лоренс ван дер Пост научил его ни в чем себя не винить.

Окружающие в целом мало волнуют Чарльза. Жизнь вращается вокруг него, а если он доводит кого-то до слез, то это уже не его проблемы.

Мое платье для танцев при лунном свете упало с кресла, из коридоров доносится смех.

Сказочные принц и принцесса уже рассорились.

Я смотрю в иллюминатор и вижу непроглядное небо: ни одна звезда не сверкает, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

Шторм утих, двигатели заглохли, заскрипели якорные цепи. Судно слишком велико, чтобы заходить в порты, поэтому мы ночуем в открытом море.

Там, наверху, они, наверное, размышляют: «Неужели молодая жена уже спит?» Лукаво улыбаются и смотрят на Чарльза: «Ох уж этот Чарльз, ну каков…»

Я закрываю глаза, сверху доносятся крики радости и смех. Должно быть, гости сейчас играют в «Кто я?», любимую игру королевы в Балморале. Чарльз повторяет правила:

– Мы клеим на лоб каждого участника бумажку, где написано чье-нибудь имя… Игрок выглядит по-идиотски, но это неважно, ему нужно угадать, кто он такой, задавая вопросы другим участникам.

Ночь спасает меня. Я наконец погружаюсь в сон. Скорее заснуть и забыться, заснуть и забыться… Мне хочется проспать до конца путешествия, просто спать, забыв о фотографиях, запонках, браслете, забыть – или броситься прямо в открытое море.

На следующее утро кто-то стучится в мою дверь. Я только проснулась, но прекрасно помню о своем преступлении. Наверное, это Чарльз, он злится и подозревает, что это я уничтожила его «произведение искусства».

Мне хочется спрятаться под одеялом, прикинуться мертвой или изобразить обморок. Он настаивает и стучится опять; мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы встать и открыть ему дверь. Это и правда Чарльз, он стоит с подносом для завтрака в руках. Вид у него настолько забавный, что я уж было приняла его за Стивена Барри, камердинера принца.

– Салат с ягодами, тосты, джем и чай, – говорит он.

Он хочет помириться со мной, понимая, что испорченная картина – ничто по сравнению с фотографиями, выпавшими из его ежедневника.

Чарльз в пижаме и оттого кажется более доступным. Синие полоски и немного бордовых, ткань толстая, как у спортивного белья, которое зимой поддевают под свитер – должно быть, он боится простыть под кондиционером – эта детская, довольно уродливая пижама нравится мне. Кто еще может видеть его таким? Мой мучитель целует меня, я стараюсь не смотреть в эти синие глаза, но позволяю его губам коснуться моих: только он может ввести противоядие от страданий, который сам же причиняет, – это абсурдно, я знаю. Только он вырабатывает антидот. Еще один поцелуй. Я поддаюсь, бедная девочка, готовая простить своему мужу любые гадости, ответить улыбкой на малейшее сближение, бедная девочка, которая зависит от настроения Чарльза, потому что любит его.

Давай, ну же, еще чуть-чуть, и я уже готова улыбаться, готова верить твоей лжи, пусть даже плохой, хотя бы капельку правдоподобной. Но Чарльз не бросает мне спасательного круга. Я должна научиться плавать сама или утонуть.

Нисколько не совпадая с направлением моих мыслей, он отмечает, что я похудела. А я ведь и правда не ужинала два последних вечера. Он проводит руками по моим бедрам. Неужели он не видел свое уничтоженное творение?

Его взгляд вдруг становится напряженным.

– Что произошло с моей картиной вчера вечером?

Я опускаю голову.

– Мне хочется надеяться, что моя жена – взрослая женщина, – говорит он.

– А мне хочется надеяться, что я по-прежнему могу вам доверять.

Тема закрыта.

Он взрослый человек, и его картина – мазня. Он не пытается убедить меня в обратном. И просто меняет тему:

– Вам неуютно, что на этом корабле слишком много людей?

Ну что ж, пускай лучше думает, что именно это меня