– Дайте-ка я на вас посмотрю. Ну настоящая конфетка!

Я смеюсь, мне нравится это сравнение, хоть я и не знаю, насколько оно говорит в мою пользу. Я надела розовое платье с воланами и вырезом «лодочка». На мне рубиновые сережки, подаренные на свадьбу Анной, сестрой Чарльза. Он обнимает меня за талию и предусмотрительно спрашивает, красила ли я губы. Я отвечаю, что нет, и он притягивает меня к себе и целует, я замечаю кольцо на его безымянном пальце и снова с восторгом вспоминаю, что мы женаты! Я все никак не могу наглядеться на его идеально скроенные пиджаки, тщательно накрахмаленные рубашки. Сегодня на нем золотые запонки, инкрустированные двумя латинскими буквами C – это что, логотип модного дома Chanel?

– У Chanel есть мужская коллекция?

Чарльз удивляется и смущается – что это значит?

Я делаю шаг назад. Ему не нужно смотреть на свои запястья, чтобы понять, о чем речь. В этот раз вместо F и G от Фреда и Глэдис я вижу двойную C – Charles и Camilla. Неужели это правда? Но что за бредовые идеи – может, все-таки Chanel? Я стала всюду видеть подвох, как будто мне уже изменили. Впрочем, это я и хочу выяснить. Некоторые мужчины, застигнутые на месте преступления, продолжают все отрицать и путаются в собственной лжи. Но не Чарльз: он не пытается отпираться и с легкостью признается во всем – только предпочитает потянуть время, надеясь, что я ничего не пойму.

Но я уже разгадала их хитрость, ведь благодаря Чарльзу успела слегка поднатореть в этом деле. Как остроумно со стороны Камиллы – замаскироваться под инициалы Коко Шанель! Изменяя, становишься более изобретательным, но тот, кому ты изменяешь, быстро приобретает навыки детектива. Чарльз не ожидал от меня такой проницательности.

– Как это возможно? Мало того, что вы дарите Камилле браслет, вы еще и носите ее подарок во время нашего медового месяца!

– Что в этом плохого? Это подарок моей подруги.

Я прошу его объясниться. Но его слова бессмысленны, просто ветер, злой ветер, которому я, со своим робким дыханием, пытаюсь противостоять:

– Чарльз, вы должны быть честны со мной!

Честны! От этих слов на его лице появляется усмешка… Зачем он так? Хочет сказать, что взрослая жизнь гораздо сложнее, чем я думаю, что можно любить нескольких человек по-разному и даже одновременно? Что бывает по-всякому? Я все понимаю, только дети верят в сказочных героев. Но в этот момент я впервые задаюсь вопросом, почему же Чарльз не женился на Камилле, если он ее так любит. Он ведь мог последовать примеру дяди, бывшего короля Эдуарда VIII, который отрекся от престола ради своей Уоллис. Почему же Чарльз так не поступил? Но я, пожалуй, не буду упрекать его в том, что он не женился на миссис К.

Я всего лишь конфетка – и все-таки Чарльз защищается. Я заливаюсь нервным смехом и вдруг понимаю, что Чарльзу просто не нравятся запонки моего прадеда – он предпочитает им подарок миссис К.

Чарльза раздражает мой смех.

Ревность цепляется к деталям. Что я пытаюсь доказать? Я моложе, чем миссис К., выгляжу как конфетка – это она должна ко мне ревновать. Все это глупости. Мы только что поженились, нас ждут гости, мы плывем на «Британии» к Балеарским островам, море спокойно, а мы почему-то нет. Чарльзу просто не нравятся запонки Альберта Спенсера: ему наплевать на родовитого графа.

– Не делайте из мухи слона.

Я должна уступить миссис К. запонки Чарльза. Ладно.

Я сопротивляюсь как могу: не хочу брать на себя жалкую и мучительную роль ревнивой жены, к которой меня подталкивают их постоянные выходки.

– Нам нужно соблюдать приличия: давайте успокоимся и вернемся к гостям на палубу.

Чарльз вытирает мою растекшуюся тушь уголком своего нагрудного платка – ну вот и все, буря миновала, нам нужно идти… Он легко забудет этот неприятный эпизод. Пустяки. Воспринимать жизнь как комедию дель арте – это тоже часть виндзорского воспитания.

Друзья Чарльза заметили, что я не в духе. Но на палубе так хорошо. Хорошо? Наверное, они думают, что Камилла гораздо милее меня. Разумеется. Они ведь ничего не знают о злых шутках, которые припасли для меня Чарльз и миссис К.

Я сажусь за пианино в кают-компании: музыка поможет мне отвлечься. Чарльз изображает заботливого мужа и приносит мне стакан воды. Но я не буду петь, я сыграю «Прощальный вальс». Я могла бы выбрать какую-нибудь балладу или прелюдию, но сегодня мне хочется сыграть именно этот вальс Шопена, он грустный, и эта грусть прекрасна – в отличие от разочарования, которое меня постигло.

Я закрываю глаза: мне не нужны ноты. По мнению моей бабушки, окончившей Венскую консерваторию, я играю как прилежная, но бесталанная ученица. Хотя я так часто исполняла этот вальс ля-бемоль мажор, что он явно удается мне чуть лучше, чем она готова признать.

Гости аплодируют. Чарльз тоже, но недолго: он идет играть в нарды, вооружившись запонками Камиллы, – ну а я иду спать, вооружившись носовым платком. Чарльзу нужно, чтобы миссис К. хоть как-то была с ним рядом. Неужели пыл нашей первой брачной ночи был вызван всего лишь разыгравшимися гормонами молодого мужчины? Он будет продолжать в том же духе, пока не родится наследник, а может, и два; потом же, пресытившись моей плотью, он с чувством выполненного долга покинет супружескую постель.

Кэролайн говорит, что на какие-то вещи лучше уметь закрывать глаза. Но я так не могу; было легко решиться на этот брак, ведь любая английская девчонка – кроме моей сестры Сары – согласилась бы выйти замуж за принца Чарльза. Все девушки Англии впитывают эту мечту с молоком матери, правда, вряд ли они мечтают стать нелюбимой супругой короля. Тогда уж лучше любовницей.

Мне не чужды человеческие чувства: я Диана Спенсер, обычная девушка, которая мечтает о браке по любви. Не в моих силах образумить Чарльза: не станет же молодая жена помогать мужу уйти от любовницы. Все должно было разрешиться само собой. Ему нужно было просто полюбить меня, и он давно забыл бы о ней. Любовь оказалась совсем не такой, как я представляла. У многих есть свое прошлое, какой-то дорогой сердцу человек; только у меня никого нет – и вот я утопаю в потоках слез.

Из моего иллюминатора виднеется итальянское побережье: круиз подходит к концу. Чарльз зашел ко мне в каюту, чтобы «уладить кое-какие дела», то есть доработать наше расписание.

То, что я сейчас напишу, – это не плод моего воспаленного воображения. Я никогда не осмелюсь кому-нибудь об этом рассказать – даже сестрам, потому что мне стыдно.