чтобы пережить двухлетнюю пандемию хуже Covid-19, коллапс электросети или любой другой кризис, который мог бы надолго лишить её возможности что-либо получать с материка.

Петляя по трём проходам между рядами, она то считает свои приготовления чрезмерными, то — недостаточными. Чрезмерными, потому что она живёт здесь больше двух лет, а мир по ту сторону воды ещё не развалился. Недостаточными, потому что нынешнее вторжение доказало: Лестница Иакова — менее надёжное убежище, чем ей казалось.

Паранойя может быть серьёзным психическим заболеванием.

Но она же может быть и единственно верным состоянием ума для добычи во вселенной хищников.

Вернувшись на основной этаж, она гасит свет в подвале и закатывает маскирующие стеллажи на место.

Она уже не так остро, как прежде, чувствует, будто на неё нанесена мишень. Если бы они хотели снять её пулей, могли бы сделать это снаружи — или поджидать её в доме.

И всё же откуда-то из глубины плоти, крови и костей, где в её генах спрессованы тысячи лет человеческого опыта, поднимается предчувствие: впереди её ждёт нечто хуже смерти.

В мастерской Кэти берёт iPhone с чертёжного стола, где оставила его после разговора с Ганнером Линдбломом, риелтором, раньше сегодня. Ей противно просить помощи у офиса шерифа округа, у любой власти; она боится, что те, кто поклялся защищать невинных, снова не справятся, — но сейчас, кажется, выбора нет.

Она вводит код доступа в лучшем творении Apple. Сотовая связь в архипелаге была доступна задолго до того, как она купила этот остров. Сейчас её нет. Через мгновение, хотя телефон показывает заряд 72 процента, экран гаснет. Она выключает телефон, ждёт и снова включает — без толку.

Не показывай страха

Кэти больше не думает, что любой человек со значком на груди станет выдвигать против неё высосанное из пальца обвинение, лишь бы конфисковать оружие. Они даже не будут делать вид, будто действуют в рамках Конституции. Лишив её возможности уйти — выведя из строя катер и каким-то образом превратив её iPhone в бесполезный кусок электроники, — её враг (или враги) ясно дали понять: они исходят из того, что законы существуют, чтобы их нарушать, и что в той игре, которая здесь ведётся, правил нет.

Достав из спрятанного в мастерской тайника полуавтоматический дробовик с пистолетной рукояткой, она прячет его в кухонном шкафчике для швабр вместе с коробкой патронов. Заряжает AR-15 и три запасных магазина.

На кухне она кладёт винтовку на стол, пока на скорую руку, уже поздно, перекусывает: бутерброд с ветчиной, сыром хаварти, горчицей и ломтиками помидора. Запивает ледяным пивом. В нынешних обстоятельствах капля алкоголя, похоже, лучше успокаивает нервы, чем очередной удар кофеина.

Она могла бы остаться в запертом доме, с оружием под рукой, готовая отбить любую попытку вломиться внутрь. Одно из толкований происходящего подсказывает: всё, чего власти хотят от неё, — чтобы она не лезла им под ноги и не предупредила никого на материке о том, что на Рингроке случилась беда и что последствия докатились до Лестницы Иакова; когда они найдут своего беглеца или замоют то, что натворили, они оставят её в покое — растерянную, но живую и невредимую. Проще всего затаиться и ждать, пока всё это закончится, пока жизнь не вернётся к тому, что по её исковерканному определению теперь называется нормальностью.

Этот план не учитывает затонувший катер. И не допускает, что агенты ISA могут оказаться не теми, за кого себя выдают, — или что они вообще могут быть мертвы, оставив её на Лестнице Иакова один на один с одним или несколькими незнакомцами ещё более низкого пошиба и с ещё худшими намерениями.

Запереться — значит уступить тем, кто уже попрал её частную жизнь и её собственность. Полшага до трусости. Умиротворение никогда не работает. Слабость приглашает к новым злоупотреблениям.

Но и бросать им вызов так яростно, чтобы загнать их в угол, тоже нельзя. И всё же она должна не показывать страха, дать им понять, что она готова к худшему, если они вздумают и дальше посягать на её права.

Доев бутерброд и допив пиво, она выходит из дома: Glock 9 мм — на правом бедре, AR-15 — на ремне через плечо, в руке — бинокль. Она запирает дверь.

Она демонстративно патрулирует с оружием, но следит не только за угрозами. Есть шанс, что она увидит что-то — пусть даже на первый взгляд незначительное, — что поможет ей понять, что здесь происходит.

На верхней площадке лестницы, ведущей к берегу, она осматривает пляж и лодочный сарай, затем поднимает бинокль и наводится на остров Оук-Хейвен, в полумиле отсюда. Большой дом в стиле Кейп-Код с белой колоннадой веранды, огибающей три стороны, выглядит цитаделью здравого смысла и покоя.

На передних ступенях веранды сидит женщина. На лужайке стоит девочка и тоже смотрит в бинокль — изучает далёкий Рингрок.

Бинокль у Кэти — самый мощный из тех, что продаются на рынке. Картинка подтягивается настолько чётко, что она уверена: это та самая девчонка, которую она видела три или четыре раза, проходя мимо Оук-Хейвена на своём каютном катере. Светловолосая, лет тринадцати-четырнадцати, спортивная. Дважды она видела, как та отрабатывала на газоне перевороты и колесо.

То, что девочка смотрит на Рингрок, может означать тревогу — или хотя бы любопытство — из-за вчерашних событий, но взрослая на ступенях выглядит совершенно расслабленной: об этом говорит и её поза, и то, что она не сидит с оружием наперевес. С такого расстояния Кэти не разглядеть выражение лица женщины, но похоже, что семью на Оук-Хейвене никто не держит под прицелом.

Кэти опускает бинокль и идёт вдоль обрыва, минуя юго-восточный угол Лестницы Иакова. Ещё ярдов через пятьдесят она останавливается. Сначала оборачивается — убеждается, что никто не вошёл во двор у неё за спиной и не вышел на луг за двором, — потом всматривается в тёмную линию деревьев вдали, и лишь после этого поворачивается на юг и снова поднимает бинокль.

На Рингроке ничего не движется. Какая бы ни случилась там накануне беда, она, должно быть, уже разрешилась. Ни лодок, ни самолётов — никто не идёт к острову и никто не уходит от него. На длинном каменном молу не видно ни души — как и нигде вдоль берега.

Она вспоминает записи Таннера Уолша в дневнике о психическом «зове» — будто кто-то нуждался в нём; этот призыв заставил его ходить во сне и, возможно, в конце концов привёл к смерти —