Если он хочет её смерти — значит, она умрёт. Кто бы ни был там — Зенон или Райс, Зенон и Райс или кто-то, кого она никогда не видела, какой-нибудь тип, который, возможно, уже убил Зенона и Райса, — он вооружён AR-15 и, вероятно, проходил снайперскую подготовку. Кэти может метнуться от одного жалкого клочка укрытия к другому, пробежать пригнувшись, проползти на животе — и всё это не будет иметь значения. С высоты, с крыши дома, откуда бы он ни стрелял, он сможет взять её на прицел, вести и одним выстрелом разнести ей голову, будто мягкую дыню. С патроном .300 Win Mag снайпер способен сделать смертоносный выстрел с тысячи ярдов, даже с полутора тысяч; в данном же случае, хотя у него, скорее всего, не снайперская винтовка, а всего лишь AR-15, расстояние от ствола до цели всё равно что выстрел в упор.

Она торопится по ложу из вылизанной водой гальки и рыбьих скелетов, которые хрустят под подошвами, словно прядёное стекло, поднимается по ступеням на пирс и идёт по доскам к двери лодочного сарая.

Не нужно анализа Шерлока Холмса, чтобы понять: замок выбили очередью из винтовки, и именно этот короткий дробный треск она слышала, когда была уже на середине пути вдоль западного берега острова.

Помедлив, она переступает порог и щёлкает выключателем. Двадцатифутовый деревянный каютный катер стоит там, где она его оставила, закреплённый швартовами носом к ней, всё ещё на воде.

Наверху она одна. Внизу, у места стоянки, тоже никого — и, похоже, на борту катера тоже. С виду всё в порядке.

Если не считать… если не считать того, что стрелок выбил замок не затем, чтобы просто зайти, оглядеться и удовлетворить любопытство.

Спускаясь по трапу, Кэти видит проблему ещё до того, как подходит к судну. Грудную клетку словно сжимает — или сердце раздувается: в груди возникает стеснение, признак душевного, а не телесного, неблагополучия, — и на миг, лишь на миг, у неё подгибаются колени. Можно хоть сейчас повернуть назад. Нет смысла идти дальше — ни единого, кроме отказа верить собственным глазам. И всё же она продолжает идти.

Всегда двигайся, бывало, говорил Ави. Судьбы — первоклассные стрелки, а лёгкая мишень — тот, кто стоит на месте.

Кэти протискивается между закреплёнными концами, садится на планширь, перебрасывает ноги на борт и встаёт на кормовой палубе, позади каюты. От скега и винта до поворотного кронштейна гребной вал по-прежнему крепко зажат на транце. Двигатель снят.

У этого небольшого катера каюта без задней стенки. Ей не нужно заходить внутрь, чтобы понять: двигатель оставили не там. Его нет ни где-то ещё в лодочном сарае, ни вообще там, где она с какой бы то ни было вероятностью сумеет его найти.

Кто-то собирается покинуть остров на её лодке — тогда, когда сам захочет. Он. Или они. А пока что ей не дают сбежать.

Она сходит с катера и замирает у места стоянки, лихорадочно перебирая мысли.

Конические светильники на цепях освещают верхний ярус и бросают на чёрную воду зыбкие отблески, похожие на светящихся рыб, хотя между сваями и под настилом живут тени. Здесь пахнет озером, мокрым бетоном, креозотом и сырой тиковой доской. Вода тихо булькает и журчит, словно в каждом углу невидимые псы лакают из своих мисок, трап поскрипывает от едва ощутимого движения стоянки, а под стропилами птица — в этот час, конечно, сова — встряхивает крыльями, устраиваясь на балке поудобнее.

Всё это знакомо до мелочей — и когда-то успокаивало, — но теперь она всё отчётливее ощущает здесь какую-то новую жуть. Агенты ISA, национальная безопасность и шпионские киношные интриги не объясняют того, что происходит на Лестнице Иакова. И интуиция, и здравый смысл подсказывают ей: скрытая правда глубоко странна, и беда, в которую она, как ей кажется, попала, куда менее страшна, чем беда, в которой она по-настоящему оказалась.

Бесполезное яблоко

Кэти по-прежнему чувствует себя мишенью, пока поднимается от берега по лестнице, пересекает двор и останавливается у двери дома.

Здесь замок не разнесли выстрелами. Она отпирает ключом, входит в прихожую и закрывает за собой дверь. Прислушивается.

То, что замок был заперт, ещё не значит, что в дом не проникали.

Она умеет зачищать дом и убеждаться, что в нём безопасно. Двигаться, прижавшись спиной к стене. Glock — в обеих руках. Никогда не заглядывать в комнату. Тот, кто заглядывает, получает пулю в лицо. Вести стволом, низко, через порог. Быстро очистить дверной проём — и снова прижаться к стене. Шкафы — та ещё дрянь, но их тоже надо проверять.

Она зачищает четыре комнаты и ванную. Остался только подвал. Чердака, куда можно попасть, в доме нет.

Снаружи ничто не выдаёт, что у бунгало есть подвал. Любой незваный гость, обыскивающий дом, не найдёт никаких следов двери в то нижнее царство.

Джо Смит устроил в спальне обычную, на виду, дверцу в подвал. Работая в одиночку, Кэти выстроила перед прежней стеной новую, образовав три кладовки — каждая со своей дверью. Левая и правая меньше третьей, и там висит одежда. Средняя дверь ведёт в пространство шириной десять футов; в центре — полки от пола до потолка, шириной в три фута, на них — обувь и прочие вещи. Вход в подвал спрятан за этими полками: если отжать скрытый рычаг, защёлка отпускает, и стеллаж можно откатить в сторону, открыв ступени вниз.

Остров — её убежище, дом — её приют, подвал — её последний оплот.

Она освобождает защёлку на стеллажах, отодвигает их и ступает на площадку. Щёлкает выключателем.

Нарастающая тишина кажется зловещей, но она спускается. Оставить поиск незавершённым — всё равно что не искать вовсе.

Она не знает, для чего Джо Смит пользовался подвалом, но Таннер Уолш набил его тем, что называл «литературными архивами», — каждым клочком бумаги, который когда-либо породил: включая множество черновиков рукописей, письма, дневники, погашенные чеки, списки покупок и стопы стихов, от которых хочется съёжиться, — а также запасом отборного шотландского виски, которого ему хватило бы на двадцать лет, если бы страна вдруг снова ввела сухой закон.

Теперь этот последний оплот состоит из двух длинных рядов полок высотой восемь футов, которые Кэти собрала из комплектов, доставленных с материка «Хокенберри Марин Сервисиз». Полки заставлены десятками трёхгаллонных герметично запечатанных банок с сублимированной едой, тысячей двухсот бутылок воды в термоусадочных упаковках по сорок штук, тысячей свечей и прочими базовыми запасами, необходимыми,