воздухом. У хладницы есть личный час в сутки. Я бы хотела воспользоваться им и пройтись по дворцу.

— Такой час может дать только дозволение ее господина, — отвечает он без колебаний. — А Его Высочества здесь нет. Так что ты остаешься в комнате. Ждешь служанку. Отдыхаешь. А вечером будешь готова предстать перед принцем Адарисом. Ты будешь сопровождать его во время ужина. По традиции, каждый второй и пятый день недели вся королевская семья ужинает вместе, и хладницы присутствуют в трапезной вместе со своими господами — таков дворцовый обычай. Вечером я приду за тобой и провожу.

Он делает шаг к двери, взгляд коротко скользит по моей фигуре, будто проверяет, достаточно ли я здорова, чтобы не упасть на этом ужине прямо под стол.

Я не отвечаю. Только чуть наклоняю голову — ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится почти смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна — ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда — он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду — только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбивается в дребезги, осколки разлетаются по полу, будто мои несказанные слова. За ней — подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.

Позволяю себе этот внутренний разгром. На самом деле ни одна вещь не сдвигается с места, а я просто стою по среди комнаты, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Только глаза чуть дольше задерживаются на стене, будто я вижу на ней свои злость и отчаяние. Все остальное остается внутри — ни одна трещина на лице, ни дрожи в пальцах, ни малейшего движения. Я — эрида, я сдержанна. Так нужно. Так учили. Учили… служить людям, учили забирать их эмоции. Нас готовили к тому, что мы не принадлежим себе. Холодное серебро на фоне золота.

Но никто не объяснял, как выживать рядом с тем, чьи чувства могут убивать. Никто не рассказывал, что имфирион, которым мы питаемся, может стать смертельным и хватит одного прикосновения, чтобы сердце остановилось. И теперь каждый проклятый день я буду обязана прикасаться к нему. Прикасаться к тому, кто выбрал меня не для красоты, а для того, чтобы вытаскивать его из собственного пламени.

— Серебро… служит, золото правит. — Повторяю про себя, будто это должно меня утешить. Но вдруг внутри отзывается тихое, почти упрямое: пока серебро служит — золото правит. А если серебро перестанет служить, что тогда останется от всего их величия? Что останется от власти, если некому будет стоять в тени?

Глава 8

Хладная трапеза

Вода в ванне приятная и теплая, будто кто-то заботливо добавил в нее чуть больше кипятка, чем нужно. Я погружаюсь почти по плечи и чувствую, как тепло входит в кожу расслабляя мышцы.

В Ордонансе ванн не было. Там мы мылись в большом каменном зале и обливались холодной водой под строгим взглядом наставниц. Сейчас я не тороплюсь и просто лежу. Вода слегка движется и держит меня на поверхности.

Служанка стоит в стороне. Она низкого роста с длинными светлыми волосами, заплетенными в тонкую косу. На ней простое серое платье служанки, чистое, но уже немного поношенное. Лицо у нее худое, глаза большие и бронзовые. Кажется, ее зовут Мира. Она представилась тихо, почти шепотом, и с тех пор смотрит только в пол, будто боится сделать что-то не так.

Я закрываю глаза и расслабленно опускаюсь под воду, смывая остатки мыла. На миг хочется просто исчезнуть в этом тепле, позволить ему унести всю усталость, все, что было вчера и сегодня.

— Простите, госпожа… — Мира все-таки решается заговорить, голос ее дрожит, будто извиняется за сам факт своего существования. — Я должна напомнить… вам еще нужно успеть высохнуть и переодеться, а до ужина осталось мало времени.

Я открываю глаза, медленно выныриваю и поворачиваю голову к ней. Она тут же вздрагивает и делает шаг назад, словно мой взгляд может ее ранить.

— Я успею, — отвечаю коротко.

Так не хочется вылезать из этой воды. У меня еще есть время. Я успею.

Мира переминается с ноги на ногу и крепко сжимает в руках полотенце, так что пальцы белеют. Чтобы напугать ее, мне хватило бы одного слова, но я не хочу этого. Эта человеческая девушка здесь явно давно. Я видела, как уверенно она двигалась по покоям, знала, где лежат полотенца, где стоят флаконы с маслами, куда ставить поднос. И если она здесь уже давно, ходит по этим коридорам, слышит обрывки разговоров старших слуг, видит, кто приходит и уходит, то возможно, она знает чуть больше о принце Адарисе. Я не могу упустить этот шанс.

— Мира, — мягко зову я, стараясь звучать спокойно и не повышать голос, — скажи, почему в Веларроне никто не знал о принце Адарисе? Во всем замке много людей и слуг. Почему о нем не говорили? Как можно скрывать такое столько лет?

— Я… мне не положено обсуждать… госпожа… — отвечает она тонким дрожащим голосом, губы у нее дрожат, глаза чуть расширяются, руки сильнее сжимают полотенце. — Нас наказывают, если… если мы говорим о господах. Особенно о тех, о ком… нельзя.

Смотрю на нее сквозь пар. Чего я, собственно, ожидала? Что она тут же засыплет меня объяснениями, начнет рассказывать тайны, как будто мы лучшие подруги? Глупо. Эту девочку запугали так, что страх стал частью ее