— Я думала, ты помер, придурок, — сказала Ксюша почти нежно.

— Ну вот же я. Целый, — Саня изобразил поклон. Фингал на его роже подмигнул багровым. — Готов к награде.

Я выпрямился, вытер рукавом халата уголки глаз и почувствовал, как лёгкие наконец дышат свободно. Грудная клетка раскрылась, давление сошло.

— Знаете что? — сказал я. — Мы отбились. Реально. Утром Золотарёв пришёл сюда с уверенностью, что выйдет с моей клиникой в кармане и моей лицензией под мышкой. А ушёл с пустыми руками и счётом на круглую сумму. Комарова сбежала, не закончив проверку. Они проиграли.

Я набрал в грудь воздуха и громко, так, что в собственных ушах зазвенело, рявкнул:

— Ура!

Ксюша подпрыгнула на месте, прижала ладони к щекам и взвизгнула:

— Ураааа!

Саня вскинул руку с зажатым в ней дохлым телефоном и заорал так, что задребезжали стёкла в шкафах:

— УРРРРААААА, ТОВАРИЩИ!

За спиной Ксюши тут же прорвался скрипучий голос:

— Да здравствует Великая Октябрьская Социалистическая Революция! Слава трудящимся! Ура, товарищи!

Мы замерли.

Феликс на стойке расправил перья и принял позу оратора на броневике, насколько это было возможно для совы в клетке.

— Угнетатели бегут, — добавил Феликс с глубоким удовлетворением, — пролетариат торжествует. Я знал, доктор. Я верил.

Тишина продержалась две секунды. Потом я согнулся пополам.

Хохотал я так, что пришлось опереться рукой о стойку, иначе ноги подкосились бы.

Ксюша села прямо на пол, обхватила колени и тряслась беззвучно, потом со звуком, потом снова беззвучно.

Саня бил себя ладонью по бедру и рычал что-то нечленораздельное, а из его глаз катились слёзы и расползались по фингалу, придавая синяку влажный, патетический вид. Феликс на стойке распушился и наклонил голову набок, явно недоумевая, какая часть его речи вызвала такую реакцию у зрителей.

Я смеялся и думал. Вот ровно так должна выглядеть команда после боя. Трое рыдающих от смеха идиотов и сова-большевик, комментирующий событие из клетки. Это моё. Это работает. Этого хватит, чтобы пережить следующий удар, какой бы он ни был.

Колокольчик над дверью звякнул в третий раз за утро.

На пороге стояла бабушка с переноской. Из переноски доносилось обиженное мяуканье. Бабушка смотрела на нас троих в полприёмной с выражением, на котором отчётливо читался вопрос: туда ли она пришла.

Я кое-как выпрямился, поправил халат, согнал улыбку до приличного уровня и сказал самым серьёзным голосом, на который был способен:

— Заходите, Лидия Степановна. Сейчас примем.

Вечером приехал Клим, чтобы забрать баргеста. К тому моменту, пет уже был готов к транспортировке и его погрузили в специальную переноску на колесах.

Увидев счет, который я выставил им за лечение зверя, Клим поднял брови так высоко, что они чуть не оказались на затылке. Но под моим взглядом он и слова не сказал. Молча вытащил из кармана пачку налички, отсчитал сто тридцать тысяч рублей. Потом замер, подумал, задрав взгляд к потолку, и добавил еще пятерку. Протянул мне купюры слегка усмехнувшись.

Я вытащил лишнюю пятерку и протянул ему обратно.

— На чай, — едко оскалился Клим.

— Обойдусь, — сухо улыбнулся я. — Я беру ровно столько, сколько положено. Без чая.

— Возражения не принимаются, — мотнул головой Клим.

Я понимал, что он хочет сделать. И позволить такого не мог. Пришлось молча подходить к стойке регистрации, на которой стоял прозрачный ящик с надписью «Помогаем приюту Четыре Лапы». И засунул туда купюру.

— На благотворительность пойдет, — кивнул я.

Ухмылка Клима слезла с его лица. И ничего не сказав, он вышел из Пет-пункта, вслед за его людьми, которые везли баргеста в переноске.

Дни после того дня сложились в полосу странного, почти неприличного покоя.

Я ждал отдачи. Опыт в индустрии научил меня одной вещи. Люди уровня Золотарёва после щелчка по носу перегруппировываются, готовят следующий заход, подключают новых людей. Я готовился к проверкам, к подброшенным проблемам, к чужим лицам в очереди, которые приходят якобы за лечением, на самом деле смотрят и слушают. Я попросил Ксюшу запоминать каждого, кто заходит, и докладывать мне в конце дня. Затем попросил Саню держать ухо востро в своих кругах.

И ничего не происходило.

Клиника работала как часы. Каждое утро я открывал дверь, и в восемь сорок пять уже сидела первая бабушка с очередным мурлоком, у которого «что-то с глазиком». К полудню очередь была расписана до конца дня, журнал записи распух от вписок, и Ксюша с Саней крутились между приёмной, стационаром и хирургией с лёгкой ловкостью, которой ещё месяц назад у них не было.

Студенты приносили подранных дворовых питомцев. Байкеры завозили своих когтерезов на профилактику. Какой-то мужик с татуировкой паука на шее принёс Огнехвостого Хорька, у которого отказала правая ноздря, и пока я разбирался с ноздрёй, мужик в углу приёмной читал книги Бунина, и я видел, как Ксюша поглядывала на эту картину с детским восторгом.

Комаровой не было. Не было никого из ГосВетНадзора. Их машина не подъезжала к клинике, их голос не звонил по телефону, их штамп не падал в моём почтовом ящике.

ГосВетНадзор словно очнулся от какого-то странного сна, в котором мой Пет-пункт играл главную роль, и решил, что пора заняться нормальными делами в других районах. Меня это пугало больше, чем если бы они приходили каждый день.

Тишина после грозы успокаивает воздух. А перед грозой давит на барабанные перепонки и затылок. Так было у меня.

Дома тоже что-то перестроилось.

Кирилл после раскрытия тайны ходил по «коммуналке» на цыпочках. Он понимал — один неверный шаг, и сестра выдаст ему ещё одну порцию воспитания. Картошку он чистил сам. Чай мне предлагал каждый раз, когда я заходил в кухню.

Однажды я обнаружил на своей тумбочке шоколадку «Алёнка» с прилепленной запиской: «Извини ещё раз. К.» Я съел шоколадку и записку выкинул, потому что хранить такие вещи, вот еще делать было нечего.

А вот Олеся вела себя интересно.

Она перестала загораживаться холодной плёнкой. Утром мы пересекались на кухне, и она наливала мне кофе из турки, а я нарезал ей сыр. Вечером, если она возвращалась рано, мы садились ужинать втроём с Кириллом, и я ловил на себе её короткий, оценивающий взгляд, с прячущейся в уголке губ улыбкой.

Когда мы расходились по комнатам, она проходила мимо меня в коридоре. Каждый раз я ждал, что Олеся проскользнёт мимо, но она поворачивала голову и подмигивала мне. Потом Олеся