ночью, годится только в макулатуру. Золотарёв будет в бешенстве. Молчаливый инспектор с платком и экстрактором тоже. Их красивая, трёхходовая ловушка захлопнулась на пустом месте, и Комарова осталась стоять посреди чужого стационара с бесполезной папкой и выражением лица, достойным масляной живописи.

Я тихо кайфовал. Позволяя удовольствию растекаться по рёбрам тёплой волной. Внутренний опыт, привыкший к победам, научил меня одному: не показывай радость раньше времени. Доиграй. Дотерпи. Улыбнёшься дома, когда никто не видит.

Но додавить ситуацию нужно было прямо сейчас.

— Антонина Викторовна, — произнёс я мягко, почти сочувственно, — если вас интересуют исключительно датчики задымления, они вон, — я ткнул пальцем в потолок, — два в приёмной, один в хирургии и один здесь, в стационаре. Белые круглые штуки, видите? Сертификаты могу предоставить, они в папке на стойке. Десять минут и вы свободны. У нас рабочий день, пациенты записаны, каждая минута на счету.

Я выталкивал ее вежливо, корректно и с улыбкой, не давая ни единого повода для скандала. Каждое моё слово было обёрнуто в такую плотную упаковку учтивости, что Комарова физически не могла за неё ухватиться.

И в этот момент, посреди идеально выстроенной мизансцены и моего контролируемого триумфа, в голове вспыхнула острая и ледяная мысль.

Саня. Он до сих пор не пришёл.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у двери стационара и по её лицу я понял, что она думает о том же.

Он обещал двадцать минут, а прошло уже сорок. Либо Саня застрял, что плохо, но терпимо. Либо он приближается к клинике прямо сейчас, не зная, что внутри инспекторша, которая запомнила его лицо.

А дальше пойдет цепная реакция. Комарова опознаёт Саню. Саня работает в клинике. Саня крал бланки. Документы поддельные. Животных изымут. Клинику закроют. Меня посадят.

Весь контрудар, вся вчерашняя ночь, антидот, пробирка с уликой, спасённый баргест, всё коту под хвост из-за одного раздолбая, который не умеет приходить вовремя.

Я наклонился к Ксюше. Губы шевельнулись, и я выговорил шёпотом, едва размыкая зубы:

— Дуй ко входу. Если этот обормот появится, разворачивай. Пусть валит куда подальше, пока она не ушла.

Ксюша быстро, кротко кивнула и скользнула из стационара в приёмную. Тихо, бесшумно, так, что Комарова даже не заметила её ухода.

Остались мы с Комаровой. Вдвоём, если не считать баргеста, Искорку, Шипучку и Пуховика.

Комарова потянулась к планшету. Пальцы прошлись по экрану, это был привычный, автоматический жест, видимо, открывала акт, который собиралась заполнить на месте. Экран высветил текст, и я краем глаза уловил шапку документа: «Акт о… ». Дальше не разобрал, но и не нужно было. «Акт о гибели животного вследствие ненадлежащего содержания» — ставлю десять тысяч.

Комарова посмотрела на экран, потом на баргеста. Тот, почувствовав внимание гавкнул, и ткнулся мордой в решётку с удвоенным энтузиазмом.

— Мне нужно… — начала Комарова и осеклась. Кашлянула. Попыталась снова: — Мне нужно провести повторный осмотр помещения на предмет…

Она не знала, на предмет чего. Датчики задымления, это предлог, который разваливался при первом прикосновении. Баргест жив, акт бесполезен. Нарушений нет. Замечание устранено, документы в порядке. Комарова барахталась в воздухе.

— На предмет соответствия условий содержания вновь поступивших животных требованиям СанПиН 2.1.4… — она выдавливала номера из памяти, запинаясь на каждой цифре.

— Семь-семь-восемь, — подсказал я.

Комарова осеклась и пристально посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула колючая и бессильная злоба. Я ответил ей спокойным и ровным взглядом без вызова и издёвки.

В стационаре повисла тишина, нарушаемая мерным стуком баргестова хвоста по металлу. В этой тишине из приёмной донёсся сдавленный, полный отчаянного ужаса писк Ксюши:

— Михаил Алексеееевич!

Саня. Пришёл. Этот кретин, этот клинический идиот с фингалом и хроническим отсутствием инстинкта самосохранения ввалился в клинику, пока Комарова торчит в стационаре.

Я мысленно выстроил трёхэтажную конструкцию и бросил через плечо:

— Выходите отсюда, Антонина Викторовна. Быстро.

Голос прозвучал жёстче, чем планировалось. Вся накопленная учтивость слетела за полсекунды, обнажив командный тон хирурга, привыкшего распоряжаться в операционных. Я шагнул к двери стационара, уже протягивая руку к ручке, уже готовый выскочить в приёмную, перехватить Саню, вышвырнуть через чёрный ход, и только потом как следует наорать.

Не успел.

Дверь ударила меня по пальцам и распахнулась настежь.

Вениамин Аристархович Золотарёв. Он вошел неторопливо, поворачивая голову на ходу и осматривая помещение с выражением хозяина, заглянувшего в подсобку. Белое кашемировое пальто до колен, белый шарф. Светлые глаза прошлись по вольерам, задержались на баргесте и вернулись ко мне.

За ним вдвинулся Клим, заполнив дверной проём от косяка до косяка. В руке Клима белело плечо Ксюши, зажатое широченными пальцами.

Он грубо и небрежно вёл её перед собой. Ксюша семенила рядом на полусогнутых ногах, вцепившись обеими руками в его запястье, очки съехали на кончик носа, а глаза за стёклами, смотрели на меня с жалобным отчаянием.

Внутри вспыхнуло что-то злое, мгновенное, это был рефлекс, проросший за месяцы совместной работы: чужие руки на моём человеке. Но прежде чем злость добралась до кулаков, мозг обработал картинку и выдал главное.

Это не Саня.

Облегчение прокатилось по позвоночнику тёплой волной, и я позволил себе один короткий, судорожный выдох сквозь стиснутые зубы. Саня не пришёл. Комарова его не увидела. Бланки, документы, легализация, всё на месте. Ситуация паршивая, но не катастрофическая.

Хотя, глядя на Клима и его хватку на Ксюшином плече, слово «паршивая» просилось заменить на что-нибудь покрепче.

— Отпусти, — сказал я Климу.

От авторов. Рубрика про Ваших домашних питомцев!

Сегодня у нас история от читательницы — Лисы Патрикеевны.

' Маленькая Стелла жила у соседей, и там была не очень благополучная семья, поэтому однажды котёнок оказался на улице.

Это было 15 июля, ночь, дождь, тепло, окна открыты. Мы услышали плачь котёнка и пошли посмотреть. Муж пошёл к подвалам, я — на стоянку. Она вышла к мужу и села ему на кроссовки.

Принесли домой, и оказалось, что я её несколько раз видела сидящей на окне в квартире на первом этаже. Ей было месяца два, совсем ребёнок. Муж спросил: пойдём ли отдавать, а я ответила, что поедем в круглосуточную клинику и никого никому отдавать не будем.

Малышка была тощая, блохастая, с огромным животом. Пока собирались — закрыли её в ванной, она сходила в туалет непереваренной едой.

Когда пришли к врачу — он подумал, что принесли хорька, а потом уже надел очки. Это было забавно.

В процессе разговора с ветеринаром была выдвинута теория, что котёнка