один суд не квалифицирует как обвинение, но смысл которой кристально ясен обоим.

Золотарёв знал, что я знаю. Я знал, что он знает, что я знаю.

— Выписывай счёт, — произнёс Золотарёв ровным голосом, и в этой ровности не осталось ни капли прежней язвительности. Сухой, точный, деловой тон без эмоций. — Готовь зверя к выписке. Мои люди заедут вечером, расплатятся и заберут.

— Без проблем, — кивнул я.

Золотарёв развернулся к выходу. Клим двинулся следом, заслоняя дверной проём. Ксюша прижалась к стене, пропуская его, и шарахнулась от широкого плеча, которое прошло в сантиметре от её лица.

Я не тронулся с места. Стоял, привалившись к вольеру Искорки, и смотрел, как Золотарёв пересекает стационар к выходу.

Когда его спина была уже в дверном проёме, я негромко, лениво сказал:

— А чего приезжали-то сами, Вениамин Аристархович? С утра пораньше?

Золотарёв не обернулся. Шаг его не замедлился. Только глухой и ровный голос долетел из приёмной:

— Соскучился.

Дверь хлопнула. Колокольчик подпрыгнул на верёвочке и затих.

Комарова рванулась следом.

— Я тоже пойду, — выпалила она, уже проскальзывая мимо меня к входной двери.

— Антонина Викторовна! — окликнул я.

Она замерла. Обернулась. На лице было выражение кролика, услышавшего шорох в кустах.

— Вы же ещё датчики не проверили, — напомнил я.

Комарова сглотнула. Глаза метнулись к потолку, впервые за всё утро она действительно посмотрела вверх, и тут же вернулись ко мне.

— Я и так вижу, что всё хорошо, — произнесла она голосом, в котором зазвенела фальшь и выскочила из стационара.

Колокольчик звякнул во второй раз. Входная дверь хлопнула. Каблуки простучали по крыльцу и стихли.

Тишина.

Я стоял посреди стационара и слушал, как сопит во сне Пуховик, как Шипучка шуршит линяющей чешуёй в террариуме.

Руки почти незаметно тряслись, и я чувствовал эту дрожь в кончиках пальцев. Она была от сброса напряжения, которое копилось последний час и теперь выходило из мышц, оставляя после себя ватную, гудящую пустоту.

Я медленно разжал руки, скрещённые на груди, и обнаружил, что пальцы оставили вмятины на предплечьях сквозь ткань халата.

— Ксюша, — позвал я.

— Да? — тонкий и дребезжащий голос прозвучал откуда-то из-за стеллажа с расходниками.

— Чай. Пожалуйста. Крепкий. С тремя ложками сахара.

Десять минут спустя мы сидели в приёмной.

Я за стойкой администратора, на Ксюшином стуле, потому что ноги отказывались держать. Ксюша напротив, на стуле для посетителей, обхватив кружку обеими ладонями.

Ассистенка молчала. Плечи у неё мелко и часто подрагивали.

— Ксюш, — позвал я мягко, — ты как?

Она подняла глаза. Они были красноватые, влажные, с расширенными зрачками.

— Нормально, — ответила она и тут же мотнула головой. — Нет. Не нормально. Клим меня за плечо схватил в приёмной, и я думала, что у меня рука отвалится. Он знаете какой здоровый вблизи? Я ему по грудь, Михаил Алексеевич. По грудь! И рука у него, как… как бревно. Я пискнула. Позвала вас. Понимаю, что глупо, но…

— Не глупо, — перебил я. — Ты всё правильно сделала.

— Правильно — это что? Пищать? — она попыталась улыбнуться, и вышло кривовато.

— Правильно — это предупредить. Если бы ты промолчала, я бы вышел из стационара и нарвался на Золотарёва без подготовки. А так у меня была секунда. Секунда, Ксюш, это в нашем деле много.

Она отхлебнула чай. Плечи перестали дрожать, или это просто дрожь стала тише.

— К тому же, — добавил я, — ты Феликса спрятала. До моего прихода. Сама додумалась, сама выполнила. Клетку перетащила, покрывало накинула, стеллаж сдвинула. Ни Комарова, ни Золотарёв его не увидели. Если бы не ты, нам бы сейчас объяснять, откуда в лицензированном Пет-пункте неопознанный вид, не имеющий документов и разговаривающий лозунгами.

Ксюша порозовела. Кончики ушей стали малиновыми.

— Да ладно вам… — пробормотала она в кружку. — Я просто подумала: раз Комарова идёт, значит, Феликса надо убрать. Накинула покрывало, он сразу заснул. Инстинкт в этот раз не дал осечки. Потом клетку в хирургию оттащила и за шкаф задвинула.

— Вот именно. Сама подумала, сама сделала. Без команды и инструкций. Знаешь, как это называется в профессиональной среде?

— Как?

— Инициатива. Ценнейшее качество для ассистента, между прочим, — я потянулся за своей кружкой и сделал глоток. — Я тебе когда-нибудь говорил, что ты бесценный сотрудник?

— Говорили, — Ксюша спрятала улыбку за ободком чашки. — Но можете повторить.

Я негромко и с облегчением рассмеялся, позволяя смеху вытолкнуть из груди остатки адреналина. Ксюша нервно и отрывисто засмеялась следом.

Чай остывал. Часы на стене показывали четверть десятого. За окном питерское утро набирало обороты: загудел трамвай, где-то хлопнула дверь подъезда.

Обычное утро на окраине Петербурга. Если не знать, что пять минут назад здесь провалилась операция Синдиката.

Ксюша вдруг звонко, с характерным шлепком хлопнула себя ладонью по лбу.

— Ой! — вскрикнула она и вскочила со стула. Кружка качнулась, чай плеснул на стойку — я едва успел отодвинуть журнал. — Ой, ой, ой!

Она метнулась через приёмную к двери хирургии, распахнула её и скрылась внутри. Загрохотало, что-то сдвигали, скрипело по полу, потом послышалось глухое «извините, товарищ председатель», и через полминуты Ксюша выплыла обратно, таща перед собой клетку, накрытую тёмным покрывалом.

Поставила на стойку администратора. Сдёрнула ткань.

Нахохленный, с прижатыми перьями, Феликс сидел на жёрдочке. Белое оперение слегка помялось с одного бока, видимо, клетку задвигали в угол, и он прижался к решётке. На голове торчал пучок пуха, придавая ему вид профессора.

При свете он моргнул, повертел головой, оценил обстановку и уставился на Ксюшу с выражением оскорблённого достоинства.

— Ты мой умница! — Ксюша просунула палец сквозь решётку и погладила его по перьям на макушке. — Ни звука не издал! Вообще! Я так тобой горжусь!

Феликс расправил плечи. Хохолок на голове поднялся, перья разгладились, и по его морде, если у сов бывают морды, прошло выражение, которое можно было описать только как «заслуженная гордость революционера, прошедшего подполье».

— Всё на благо революции пролетариата, — проскрипел он. — Конспирация есть высшая форма классовой борьбы. Я цитирую по памяти, но суть верна.

— Молодец, Феликс, — сказал я, подходя к клетке. — Партизанское молчание, это твой лучший подвиг за всё время. Ни единого лозунга, ни единого скрипа. Покрывало, темнота, и ты отключился. Красиво. Профессионально.

Феликс повернул голову на сто восемьдесят градусов и посмотрел