уходила в свою комнату, оставляя меня в коридоре с глуповатой улыбкой.

В груди от этих подмигиваний что-то поднималось и опускалось. У меня за плечами были годы научной выдержки, а я был уверен, что давно отучен реагировать на такие штуки. А поди ж ты. Пульс ускорялся, ладони потели, и я ловил себя на том, что улыбаюсь стене ещё минуты три после того, как Олеся скрылась в комнате.

В среду я открыл журнал записи и понял, что у меня подряд два выходных, четверг и пятница. Я их сам себе вписал, обосновав тем, что бойлер в стационаре требует профилактики, что Ксюше нужен отдых, что Саня всё равно будет где-то по своим делам.

На самом деле причина была одна: я хотел нормально поспать. Хотел выйти на улицу, не пахнущую антисептиком, и хотя бы один день побыть просто человеком в этом городе.

И, конечно, я хотел позвать Олесю.

План в голове был простой и наивный. Завтрак на кухне, я между делом, спокойным голосом спрашиваю: «Олесь, у тебя выходной случаем не четверг?» Если выходной, предлагаю прогуляться. Если рабочий день, предлагаю встретиться вечером. Если занята, переношу на пятницу. Если и пятница занята, отступаю с честью.

Я отрепетировал интонацию. Дважды.

В четверг утром я сел за кухонный стол с этой готовой схемой и понял, что Олеся опередила меня на полкорпуса. Она поставила на стол две чашки кофе, села напротив, отхлебнула и сказала сама:

— Миш, я с понедельника на доп.сменах. Алла Романовна приболела, и мне досталось по полторы её смены каждый день. До воскресенья. Вечером прихожу мёртвая, ноги не держат. Извини, если из-за этого выгляжу мрачной.

В груди что-то опустилось. Не упало с грохотом, а так, мягко осело, как осадок в стакане. Я кивнул, отхлебнул кофе и мысленно похоронил отрепетированную интонацию.

— Понимаю, — сказал я. — Сама не накручивай себя. Если хочешь, я тебе ужины оставлять буду тёплые, чтобы не на пустой холодильник возвращаться.

У Олеси дрогнули уголки губ.

— Ой, Миш. Ты прямо мужчина мечты.

— Стараюсь, — буркнул я и уставился в кофе. Лицо горело.

Так я остался наедине с двумя выходными.

Сходил на барахолку. Она дышала сыростью, в проходах стояли лужи в разноцветных бензиновых разводах. Я прошёл вдоль рядов, потрогал пару б/у кинетических фиксаторов в стойке у дочери Петровича, оценил износ и решил, что ждать следующей партии будет верным решением.

Дочь Петровича, увидев меня, молча кивнула, и вместо смартфона, который она обычно держала под прилавком, угостила меня рюмкой какого-то домашнего бальзама на травах. Бальзам пах мятой, дёгтем, обжигал глотку и согревал желудок. Я выпил, поблагодарил, и мы постояли в тишине у её стойки минут пять.

По-моему, она тоже устала.

Дошёл пешком до Невы. Дул мокрый ветер, чайки скандалили над водой. Я стоял у парапета, не думал ни о чём конкретном и вспомнил, что просто так у Невы я не был последние лет тридцать пять. В прошлой жизни я на набережной, проезжал мимо неё каждое утро на служебной машине Синдиката и не помнил, какого цвета она в это время года.

Потом спал в свои выходные. Очень много. По двенадцать часов с перерывом на обед.

Ел тоже очень много. У Валентины Степановны взял кулёк пирожков с капустой, когда заходил покормить петов, и целиком уничтожил его за один присест на скамейке во дворе, под облетающим клёном. Валентина, увидев, как я расправляюсь с её продукцией, добавила пирожок с вишней и наотрез отказалась брать за него деньги.

В пятницу вечером я лёг в постель с приятной тяжестью в теле, и накопленная усталость впервые за долгое время оставила меня в покое.

Суббота, воскресенье и понедельник пролетели незаметно. Клиника жужжала на штатной частоте.

А во вторник я пришёл в Пет-пункт раньше обычного.

Шесть сорок утра. На улице ещё темно, в лужах жёлтые отражения фонарей, мокрая брусчатка блестит, и колкий питерский воздух забирается под куртку.

Я открыл дверь, повесил куртку на крючок, включил свет в приёмной. Потолочная лампа щёлкнула и залила помещение ровным белым светом, в котором подоконники, стойка, плитка пола показались чище, чем были на самом деле.

Чайник на плитке. Кофе из турки, две ложки, без сахара, вода с фильтра. Пока кофе поднимался, я прошёл в стационар на утренний обход.

Стационар встретил меня тёплым гулом вытяжки, запахом сосновой стружки из вольера Пуховика и слабой ноткой подгорелого хлеба от вчерашнего ужина животных. Я надел перчатки, подошёл к первой клетке.

Снежный барсёнок свернулся в плотный белый бублик, нос засунул в пах, хвост накрыл задние лапы. Я увидел его рёбра, ровно поднимающиеся и опускающиеся, посчитал частоту дыхания. Норма.

Пульс, проверенный через сенсор, браслета шёл ровно. Температура тела чуть выше его обычной, что соответствовало позе глубокого сна. Пуховик во сне дёрнул задней лапой, той самой, которая ещё месяц назад была парализована, и снова успокоился. Я улыбнулся.

Искорка в соседнем вольере, при моём появлении выползла из укрытия, подняла голову на длинной шее и щёлкнула языком. По её спине прошла волна тёплого свечения, оранжево-красного, как угли в камине. Она смотрела на меня круглыми чёрными глазами и помахивала хвостом по покрытию вольера.

Браслет показал стабильные показатели, температура каналов в норме, ядро ровное. Я просунул палец сквозь решётку, и Искорка тёрлась о палец гладкой горячей чешуёй, как кошка о хозяина.

Пухлежуй спал на боку всем своим объёмом, сильно сопел и пускал пузырь слюны на подстилку. Я не стал его будить, только проверил браслетом дыхание и пульс.

В норме. Попа у Пухлежуя торчала кверху, плоский хвост подрагивал во сне, и я подумал, что у этого зверя в принципе невозможно проверить параметры стресса, потому что стресса у него не существует как явления.

Феликс открыл один глаз, когда я подошёл, оценил меня и закрыл его обратно, давая понять, что вставать он не собирается. Перья у него были взъерошены, но в правильную сторону, что у этой совы означало хорошее настроение. Я поставил ему свежую воду и оставил на жёрдочке миску с зерновым кормом. Феликс одобрительно угукнул, не открывая глаз.

Дальше Шипучка.

Я подошёл к стальному террариуму и сразу понял: что-то не так…

Глава 10

Кислотный мимик не лежал в своём обычном углу под камнем. Он лежал на дне, в центре, на голом стальном полу, и бока у него вздымались часто, неровными толчками.

Шкура, которая у мимика всегда