— Что мне делать? — твёрдо спросила она.

— Держать её. Крепко, но без давления. Голову мне оставить открытой, я работаю с боком и спиной. Главное, не давать ей плеваться, иначе мы здесь все растворимся.

Саня подкатил столик с инструментами.

— А я? — загорелся он.

— Подаёшь инструменты по моей просьбе. Слушаешь. Если нужно — бежишь. Сейчас просто рядом стой и держи в руках вот эту ванночку. Капать будет.

Работать пришлось медленно.

Сначала я обработал прикипевшие лоскуты тёплым щелочным нейтрализатором. Нанёс кисточкой, тонким слоем, по всей площади старой кожи.

Раствор шипел и пенился, разъедая фермент, который удерживал старый слой на новом. Шипучка дёрнулась, и Ксюша, наклонившись к ней, обхватила её сразу за шею и за основание хвоста, прижала к столу с уверенностью, которую невозможно было ни на что списать, кроме как на редкий дар. Зверь под её ладонями обмяк.

— Тише, тише, — приговаривала Ксюша. — Тише, Шипуня. Сейчас. Сейчас доктор всё сделает.

Она звала его «Шипуня», и зверь, ещё минуту назад готовый пустить струю кислоты в любого, кто к нему подойдёт, поджал хвост и доверчиво перенёс свой вес на её ладонь.

Я взял керамическую лопаточку.

Подцепил край размягчившегося лоскута на правом боку. Лоскут пошёл. Миллиметр, два миллиметра, пять. Под ним обнажилась новая кожа, нежная, перламутровая, с молодыми чешуйками-волосками, пульсирующими в такт сердцебиению. На месте, где был лоскут, скапливалась капля кислоты, и я тут же прижимал к этому месту тампон с щёлочью, нейтрализуя её.

— Лопаточку поменьше. С круглым краем, — попросил я.

Саня тут же подал нужную. Не ошибся.

Я перешёл к спине. Самый трудный участок, потому что там лоскут шёл сплошной коркой, и под ней была та самая застойная полость, которую я разглядел через сканер.

Работал миллиметр за миллиметром, поднимал край корки, заводил под неё лопаточку, подливал щёлочь, ждал десять секунд, продвигался дальше. Пот выступил у меня на висках, и я не успевал его вытирать. Саня, видимо, это заметил, потому что в какой-то момент появилась над моим плечом сухая марлевая салфетка и аккуратно промокнула мне лоб.

— Спасибо, — пробормотал я, не отрываясь.

— Не за что, — голос у Сани был серьёзный, без обычной шутливой насмешки.

Я добрался до тёмного пятна на правом боку. Под коркой действительно сидела полость с накопившейся кислотой, под давлением. Я аккуратно надсёк край корки скальпелем, и кислота выдавилась толчком, тёплым, едким, шипящим. Я успел подставить керамическую чашу. В чашу вылилось граммов десять густой, жёлто-зелёной жижи, и я сразу залил её нейтрализатором. Жижа зашипела, осела, стала мутной серой массой.

Шипучка под ладонями Ксюши шумно выдохнула. Бока её, до этого ходившие ходуном, опали.

— Самое страшное прошло, — сказал я и услышал, что у меня самого голос осел на полтона. — Дальше дело техники.

Снять остатки старой кожи за двадцать минут. Промыть всё тёплым физраствором ещё за десять. Обработать новую кожу регенерирующим гелем, который я держал в холодильнике для крайних случаев, минут пять. Ввести стабилизатор Ядра в подкожный канал у основания шеи, две минуты. Снять контрольные показатели браслетом, минута.

Сорок минут, и Шипучка лежала на столе живая, чистая, с блестящей новой шкуркой, пульсом и температурой в пределах нормы. Ядро на сканере горело ровным синусоидным ритмом, без перебоев. Уровень кислоты в железах был в пределах физиологической нормы.

Я выпрямился, и в пояснице у меня щёлкнуло. Старое тело привычно напомнило о том, что мне уже не двадцать один. Я помассировал поясницу через халат, повёл плечами. В лопатках хрустнуло.

Ксюша осторожно отпустила Шипучку. Зверь не сдвинулся с места. Лежал, дышал ровно, медленно водил кончиком хвоста.

Я взял пинцет и начал собирать снятые лоскуты старой кожи в герметичный контейнер. Куски выглядели как тонкие резиновые лохмотья, потемневшие, слегка ороговевшие. Я уложил их в контейнер, защёлкнул крышку и запечатал восковой пломбой.

Причина острого осложнения мне всё ещё не была ясна. Скачок Ядра шёл рабочей гипотезой, которую я выдвинул на ходу для Ксюши. Скачки Ядра у мимиков обычно протекают мягче, и мне хотелось понять, что именно ударило по нашему пациенту. До лабораторного анализа этой шкуры я работал на уровне догадок.

Вытащил из ящика стола конверт с деньгами на оперативные расходы. Отсчитал четыре тысячи, сложил, сунул вместе с контейнером в плотный пакет.

— Саня, — обратился я к нему.

Он подскочил.

— Беги в «Биолаб». Угол Маяковского и Жуковского, второй этаж, синяя вывеска. Возьмёшь у них полный биохимический анализ содержимого этого контейнера. Скажешь, от Покровского, срочно, по таксе. Если они начнут гундосить про очередь — намекни, что на счёт могу накинуть пятнадцать процентов за приоритет. Деньги в пакете. Сдачу мне принесёшь. Всё понял?

— Всё понял. Биолаб, угол, второй этаж, синий, Покровский, срочно, такса, пятнадцать процентов сверху. — Саня повторил без запинки.

— Беги.

Он схватил пакет и вылетел из клиники.

Я повернулся к смотровому столу.

Шипучка уже отошла от шока. Зверь лежал на боку, моргал, втягивал ноздрями воздух и потихоньку приходил в себя. Чешуя у неё на спине переливалась всеми оттенками болотного и медно-зелёного, как у лесного озера в августе. Молодая, чистая, блестящая. От молодой шерстки, как у котёнка, не осталось ни следа.

Ксюша стояла рядом со столом, сняла перчатки, и руки у неё чуть подрагивали от пережитого напряжения. Она смотрела на Шипучку с той смесью облегчения и нежности, какая бывает у человека, у которого только что отлегло.

И тут Шипучка пошевелилась.

Зверь подобрал передние лапы, приподнялся на пузо и подполз. Медленно, аккуратно, как будто его новая кожа ещё не привыкла к движению. Поближе к краю стола. К Ксюше.

Она осторожно протянула руку, положила её рядом со зверем, на расстоянии в несколько сантиметров. Чтобы он сам решил.

Шипучка ткнулась плоской хищной мордой в её предплечье. Потёрся о ткань халата раз, другой, третий. И замерла так, прижавшись щекой к её руке, словно домашний котёнок, которого взяли с улицы и принесли в тёплый дом.

Я машинально включил эмпатию.

Но не ожидал ничего конкретного. Думал, что услышу обычное послеоперационное «больно… устал… спать…», как у всех зверей, которые только что прошли через стресс. Я слышал такое сотни раз.

То, что пришло, было совсем не таким.

Чёткая, ясная, наполненная чем-то очень тёплым и очень глубоким мыслеформа, прошедшая через мою голову, как через приёмник:

«Хозяйка. Моя. Спасла. Хозяйка.»