прикармливали кормами, а когда отдали новым хозяевам — те резко перевели на натуралку. Вторая проблема — в новой семье собака на самовыгуле, которая одарила ребёнка блохами, плюс съедала всю еду, и кошка начала наедаться впрок. Из-за этого случилось жесточайшее несварение, она начала везде оставлять кучки, и её просто выкинули (я после врача пошла и проверила, на окнах сетки не были ни сдвинуты, не повреждены), правда, предварительно очень плотно накормив.

В итоге мы приехали домой, помыли её антиблошинным шампунем, кормили понемногу, часто, детскими кормами, карантин на две недели, деликатное знакомство со Степаном и Мусей. Степан взял шефство над Стеллой, и она очень быстро поправилась и похорошела.

А ещё она стала кошкой мужа. И когда он уезжал в командировку — Стелла отказалась есть. Приходилось кормить её с ложки и включать видеосвязь с «папой», чтобы она меньше грустила.'

Стелла на следующий день после удочерения:

Глава 8

Сказал я это тихо. Без надрыва и повышенных тонов.

Клим посмотрел на Золотарёва. Тот чуть шевельнул подбородком. Еле заметный кивок, считываемый только теми, кто привык к их внутренней иерархии. Пальцы разжались, и Ксюша отскочила от Клима, как ошпаренная, метнулась ко мне и встала за спину.

Золотарёв тем временем повернулся к баргестовой клетке. И остановился.

На его лице, обычно контролируемом до последней мимической мышцы, разыгралась сцена, которую стоило записать на видео и показывать на курсах актёрского мастерства.

Тонкие губы дрогнули и разъехались в стороны, обнажая зубы, словно Золотарёв попытался улыбнуться и забыл, в какую сторону тянуть. Светлые глаза расширились, и на долю секунды в них мелькнуло выражение, абсолютно чуждое этому лицу: растерянность. Настоящая, детская, оглушительная растерянность.

Баргест, живой, бодрый, с ясными жёлтыми глазами сидел в клетке. При виде Золотарёва зверь привстал, уперев передние лапы в решётку, и издал короткий, утробный приветственный рык.

Золотарёв молча смотрел на зверя. Секунду. Две. Три. Челюсть у него работала, перемалывая невидимые слова, которые никак не решались выйти наружу.

За его спиной Клим, тоже уставивившийся на клетку, медленно сжал и разжал кулаки. Ксюшу он отпустил.

Комарова стояла у стены, прижав папку к груди, как щит, и переводила взгляд с Золотарёва на баргеста.

Я сложил руки на груди, привалился к вольеру Искорки и ждал. Торопиться было некуда. Пусть дойдёт. Пусть прочувствует, что план, выстроенный с математической точностью развалился на куски, и каждый кусок теперь лежит у его ног.

— Ну, — Золотарёв наконец повернулся ко мне, и голос его прозвучал ровно, с язвительной интонацией, — что ты мне скажешь, Покровский?

Он ждал извинений. Ждал виноватого лепета молодого фамтеха, которому доверили дорогого бойца, а тот загубил зверя и теперь стоит с опущенной головой, готовый подписать что угодно, лишь бы не попасть под статью. Ждал того момента, ради которого затевалась вся комбинация: сломленный Покровский, готовый к поводку.

— С петом всё в порядке, — ответил я, и голос мой звучал ровно. — До вечера подержу на наблюдении, проконтролирую каналы и выписываю.

Золотарёв подавился воздухом.

Светлые глаза метнулись к клетке, обратно ко мне. Баргест, чувствуя внимание, гавкнул повторно. Этот утробный, здоровый, полный жизни звук поставил финальную точку.

Зверь жив, здоров. Зверь виляет хвостом и просит мяса.

Вчера ночью, когда Золотарёв звонил Комаровой и сообщал, что баргест накачан «Зелёным драконом» и до утра не протянет, он был абсолютно уверен в исходе. Запрещённый стимулятор, перегоревшее Ядро, разрушенные каналы, ни один штатный фамтех в стране не умел варить антидот от этой дряни, потому что «Зелёный дракон» запретили и рецептура противоядия существовала только в закрытых корпоративных архивах, к которым частник с Пет-пунктом на окраине иметь доступа не мог.

Я смотрел на Золотарёва и тихо, внутренне наслаждался, позволяя удовольствию заполнять грудную клетку.

— Знаете, Вениамин Аристархович, — произнёс я с выражением заботливого доктора, обсуждающего с хозяином подробности лечения, — он чуть не умер. Серьёзно. Был отравлен химией, жёстко и глубоко. «Зелёный дракон», если вам это о чём-то говорит. Ядро перегорало, каналы плавились, энергия утекала. К полуночи у него пульс был нитевидный, а температура под пластинами достигла критической отметки. Мы едва успели смешать антидот.

Я помолчал. Дал паузе повиснуть в воздухе.

— Так что я выкачу вам очень круглую сумму за экстренное спасение, Вениамин Аристархович. Ночная операция, редкие препараты, три человека на ногах до двух часов ночи. Расценки соответствующие, — обозначил я.

Золотарёв смотрел на меня. Лицо его, прошедшее за последние тридцать секунд через стадии шока, злости и бессилия, обрело привычную маску холодного контроля, но маска эта сидела криво. Под ней проступало нечто, с чем спонсор подпольных боёв пока не определился.

— Деньги не проблема, — процедил он сквозь зубы с сопротивлением и скрипом.

— Отлично, — я кивнул. — Счёт выпишу к вечеру.

Комарова у стены шевельнулась. Она стояла неподвижно с момента появления Золотарёва, вжавшись в штукатурку, как будто пыталась просочиться сквозь неё и оказаться по ту сторону. Папка прижата к животу, планшет опущен экраном вниз.

Связка. Сговор. Одна цепочка. Теперь я знал наверняка.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала Комарова, и голос её, обычно казённо-наглый, звучал, тонко и жалко. Она качнулась к двери, стараясь не встречаться взглядом с Золотарёвым.

Я позволил ей сделать два шага. Потом легко, между делом произнёс, будто вспомнил незначительную деталь:

— Кстати, Вениамин Аристархович. Всё обошлось, — я выдержал паузу, и мой голос приобрёл задумчивый, почти мечтательный оттенок. — Рядом не оказалось никаких вытягивающих Ядро артефактов. А то знаете, как бывает: если бы у меня такой валялся где-нибудь неподалёку… ну, в терапевтических целях, допустим, чтобы спустить давление при «цитокиновом шторме» Ядра… то баргест бы точно не выжил. Химия и экстракция одновременно, это гарантированная смерть.

Я улыбнулся.

— Повезло, правда? — закончил я.

В стационаре стало тихо. Так тихо, что я услышал, как Ксюша за моей спиной перестала дышать.

Золотарёв медленно повернул голову.

Движение было плавным, контролируемым. Светлые глаза остановились на моём лице, и я выдержал этот взгляд. Он смотрел. Я смотрел в ответ.

Молча, прямо, не моргая.

Я видел, как в глазах Золотарёва происходит неторопливый и точный процесс: мутная, горькая, отравляющая досада медленно растворялась, и на её месте проступало другое. Что-то жёсткое. Признание силы. Уважение.

Пацан всё разгадал. И сейчас стоит, скрестив руки на груди, и издевается, прикрывшись вежливой формулировкой про «цитокиновый шторм», которую ни