(ministerialy) сказали, что на господина Девима здесь смотрят как на ловкого и плутоватого итальянского интригана, что австрийская партия и враги господина Панина начали действовать по новому плану и предполагается, что мистер Девим их советчик и их единственный глава, что он уезжает из этой страны, исполненный гнева на меня и на дружественных мне дипломатов. <…> Хотя мистер Девим не высказал мне благодарности за то, что я взял его сюда (а это было бы мне особенно приятно), и неблагоразумно игнорировал мои предупреждения относительно его связей и видимости того, что он проворачивает какие-то дела, чего не может и не должен делать, я верил, что он человек вполне разумный, чтобы не строить планы, которые по своей природе и по тому, кто ими руководит, не соответствуют системе его собственной страны и в особенности Вашим, милорд, пожеланиям, [а также, что он] человек чести и не представит никого в ложном свете.

По поводу его последнего желания [поехать в Москву] я собирался у него спросить, когда он намеревается отправиться, и когда он не позволил мне задать вопрос о его московском путешествии, я почел за лучшее не высказывать ни малейшего возражения из опасения вызвать настоящий повод для недовольства мною и моими друзьями относительно его контактов. Поэтому я сказал ему, что это совершенно правильно, будучи здесь, не упустить случая посмотреть Москву, имея возможность отправиться туда с зятем губернатора[1]. Граф Панин сказал мне однажды, что ожидал господина Девима, так как имеет для него подарок, соответствующий этикету, и еще кое-какой дополнительный подарок, но узнал, что тот отправился в Москву. Я ответил, что принял в этом участие и объяснил свои резоны, которые он весьма одобрил. Затем я сказал <…> что мне жаль, что есть повод сомневаться в его намерениях, но я верю, что он человек слишком честный и разумный, чтобы я мог предположить хоть долю правды в касающихся его подозрениях <…>. Граф Панин, который является самым благородным в мире человеком, выразился более жестами, чем словами, что нехорошо и неправильно, когда министр такого уровня утрачивает понимание своих принципов, но что он верит, что господин Девим является человеком неоднозначным <…> и что он [Н. И. Панин] может меня заверить, что предпринял весьма серьезные шаги, чтобы <…> оказаться мне полезным. Все это он объяснил мне жестами, и я понял, что после моего приезда он был с Девимом только единожды, что после его возвращения из Москвы он будет рад увидеть его, чтобы исполнить приказание императрицы и передать ему разрешение на отъезд.

Милорд знает, что мы живем в мире подозрений, но я из тех, кто предпочел бы быть обманутым, чем постоянно подозревать, но это не касается случаев, когда речь идет не обо мне, а о службе королю, в особенности о пожеланиях короля относительно этой миссии. Я не думаю, что у меня есть право скрывать то, что мне известно <…> и я бы Вас не затруднял, так как моим принципом и как участника переговоров, и как частного человека является миролюбие. Я сожалею, но мне не кажется правильным показать г. Девиму содержание этого письма или рассказать ему о письме. Я удовлетворяюсь сознанием того, что оказал ему здесь очень хороший частный прием и заключаю, желая, чтобы Ваше, милорд, превосходное знание его характера не позволило поверить в его способность совершать по-настоящему неверные поступки <…> и не может быть лучшего места для него, чем в Вашем сердце.

Я должен также добавить, что господин Панин говорил о мистере Шерли с большой приязнью, спрашивал, сколько получает мистер Девим и сколько мистер Шерли. Я ответил, что как у поверенного в делах у него [Шерли] примерно столько, сколько у временно исполняющего обязанности здесь, но не по регламенту, а по желанию короля, пока не появится возможности обеспечить его [должностью].

По понятным причинам я хочу предупредить Вас, милорд, о том, чтобы граф Чернышев, с которым, как думают, мистер Девим мог связываться <…> не знал о содержании этого письма[1].

Весной 1769 года отъезд Девима был отмечен в КИД «подарком» в 600 рублей, приличествовавшим дипломатам его уровня (такой же «подарок» в 1770 году получит и Шерли)[1]. Наконец, 2 (13) июня 1769 года Каткарт сообщил, что представил Девима великому князю и императрице перед его отъездом в Англию. Правда, в приложении к депеше Каткарт добавил, что все еще опасается, что Девим и не собирается в Англию, хотя граф Панин уже подарил ему прощальные подарки, включая табакерку от императрицы, и сообщил Девиму, что тот уже не принимается как секретарь Британского посольства[2]. Каткарт продолжал до самого отъезда Девима сомневаться, что не сможет от него отделаться[3]. Впрочем, все подозрения Каткарта в отношении Девима в Лондоне, кажется, не были приняты во внимание, и в декабре 1769 года Девима назначили полномочным министром при курфюрсте Баварии, посчитав, что его повышение в дипломатическом ранге возможно благодаря предыдущей службе в России[4]. Вероятно, у Девима, действительно, в Британии были серьезные покровители, на что намекал и Каткарт.

После отъезда Девима и Шерли британский посол столкнулся с отсутствием профессиональных служащих своей миссии, а потому секретарями британской миссии в Петербурге стали доверенные слуги посла: его «камердинер» Джеймс Шо (James Shaw)[5] и «слуга» Уильям Флинт (my serf Flint, май 1769 года)[6]. Некоторое время депеши, отправляемые из Петербурга, даже пришлось шифровать «надежному человеку из семьи»[7]. Вероятно, этим человеком был наставник детей посла Уильям Ричардсон. Ричардсон не только занимался с детьми Каткартов, но, как упоминалось выше, стал глазами и ушами посла, особенно в ситуациях, когда посольская чета была ограничена правилами дипломатического этикета.

Своя роль во время миссии Чарльза Каткарта в Россию выпала и леди Джин, помогавшей супругу в подготовке корреспонденции[1], делившейся впечатлениями и даже замещавшей мужа в щекотливых ситуациях на церемониальных приемах[2]. Хотя исследователи британской дипломатии и упрекают Каткарта за небрежность с шифрами и за то, что он был недостаточно осторожен с государственными секретами[3], но очевидно, что только с супругой он мог быть откровенен и с ее мнением считался, а она платила ему всемерной поддержкой.

«Нервом» всей петербургской миссии была курьерская служба. С курьерами приходили не только официальные шифрованные депеши с распоряжениями лондонского кабинета, но и частные письма с родины, а потому прибытие курьера встречали с радостью, а к моменту отправления курьера всегда возникали спешка и нервозность[1]. Вместе с тем курьеры (messengers) стоили больших денег, поэтому основная часть корреспонденции отправлялась по почте и, соответственно, могла на длинном, около месяца, пути из Петербурга в Лондон по суше через разные дружественные и соперничавшие государства неоднократно перлюстрироваться. На петербургском почтамте, судя по всему, вся корреспонденция иностранных миссий перлюстрировалась и копии направлялись в Коллегию иностранных дел (хранятся ныне в фонде Перлюстрации (Ф. 6) АВПРИ). Объем перлюстрации впечатляет[2], правда, обе стороны превосходно знали о ней и могли в открытой (незашифрованной) части послания писать вовсе не ту информацию, что в зашифрованной (особенно это касалось характеристик императрицы). В надежность своих шифров члены британской миссии верили[3] и, действительно, то ли шифры были слишком сложными, то ли отношения с Британией не вызывали беспокойства, а расшифровка требовала привлечения дорогостоящих специалистов из Академии наук[4], депеши Чарльза Каткарта, отправлявшиеся через почтовые службы, так и остались в Коллегии иностранных дел нерасшифрованными и представляют собой листы, преимущественно покрытые цифирью.