доме Пелетина [вероятно, Петелина], портнихи, парикмахер пожирали драгоценные мгновения (me devore mes precieux instents), и я пренебрегала тем, что гораздо важнее, увы! (23 сентября (4 октября) 1768 года).

Между тем после принятия церемониала представления супруг послов в дипломатической культуре России все чаще стали появляться «женские роли». Казус 1768 года с представлением британской посольской четы императрице Екатерине II оказался примечательным в истории российской дипломатической культуры. Он показал, что императрица была весьма настойчива в вопросе оказания иностранным послом и его супругой почести российской короне через целование руки правительницы, без этого церемониального жеста представление не могло состояться и впредь, что было зафиксировано в Декларации 1768 года. Представление леди Каткарт стало важным прецедентом, на который в дальнейшем ссылались и которому следовали иностранные дипломаты в России, прибывая ко двору со своими семействами, завязывая широкие связи, привнося в светскую жизнь Петербурга дополнительные черты космополитизма. Наконец, напряженное обсуждение церемониального жеста в 1768 году лишний раз показало, что любая деталь церемониала может считаться не только условностью, но и стать условием для реализации большой политической миссии.

Прошло менее двух лет после церемониала представления леди Каткарт императрице, и супруга британского посла уже не раз бывала в близком окружении Екатерины II, играла с императрицей в карты, беседовала и прогуливалась с ней в Летнем саду, Петергофе и Ораниенбауме. В то же время летом 1770 года еще один церемониальный жест стал важным в визуальной репрезентации сближения России и Британии. Чарльз Каткарт поспешил придать особый смысл, казалось бы, частному событию в семье посла – рождению седьмого ребенка. Посол заранее обратился к королю, королеве и российской императрице с просьбой стать восприемниками при крещении младенца, а когда малютка родилась, то испросил дозволения наречь дочь в честь королевы и императрицы двойным именем Катерина Шарлотта. Согласие с двух сторон было получено, но посол беспокоился, не зная, будут ли российские державные крестные лично принимать в обряде участие, он также хотел знать, кому во время крещения будет доверено представлять короля и королеву[1]. 15 июня в Лондоне был составлен ответ о согласии короля и королевы быть восприемниками, а представлять их на обряде крещения просили посла и его супругу, то есть родителей ребенка.

Такие просьбы не были неожиданными и исключительными ни в России, ни в Британии. В Петербурге императрица рано узнала о беременности леди Джин, и выразила ей свою поддержку, вплетая в женский разговор замечание о том, как ей приятно, что прибавление в семье Каткартов произойдет в пределах ее империи. В данном случае примечательно, как в реакции императрицы на известие о беременности супруги посла соединились женские интимные заботы и политический интерес.

19 января 1770 года Джин Каткарт записала в дневнике:

В воскресенье [17 января] императрица поведала мне, что в городе ходят слухи о моей беременности. Она спросила, правда ли это, и я ответила, что в этом убеждена. В ответ она обратилась ко мне ласково и с участием и оказала мне честь, от всей души пожелав, чтобы моя мечта сбылась и мое положение разрешилось самым благополучным и счастливым образом. Ее также радует то обстоятельство, что прибавление в нашем семействе случится в России. Я в свою очередь заверила ее, что в восторге от перспективы рождения ребенка под покровительством Ее величества, и сказала, что ребенок будет прекрасным напоминанием на протяжении всей моей жизни о моем пребывании в России. Императрица как можно более заботливо проводила меня в другие покои и усадила меня, обеспокоенная тем, что я устала от долгого стояния и наблюдения за балом, который продолжается и по сие время. Вот пример того, как коронованные особы, проявляя человечность и доброжелательность, искренностью и сочувствием способны привязать к себе любые сердца, даже сердца иностранцев. Вовек не забуду, как милостиво разговаривала со мной тогда эта государыня. Самодержавная императрица показалась мне в этот миг истинной подругой, избранной моим сердцем. Это громкие слова, но ни одно из них не кажется мне лишним.

Пока обговаривались церемониальные вопросы и происходил обмен письмами между Лондоном и Петербургом, ребенок появился на свет, но вскоре оказался «под угрозой». Тогда на Каменный остров был срочно вызван капеллан петербургского англиканского прихода, совершивший над 15-дневной девочкой скромный обряд крещения. Девочка выжила, и вопрос о торжественном обряде возник вновь. Тот же капеллан англиканского прихода Джон Теккерей[1] вместе с именитыми гостями 22 июля 1770 года вновь прибыл в летнюю резиденцию на Каменный остров для совершения торжественного крещения[2]. Подробный отчет о церемонии составили не только Чарльз Каткарт, но и леди Джин, которая записала в дневнике:

Этот день был отмечен счастливым событием – крещением[3] нашей дорогой русской малышки (Pettite Russienne). <…> Таким образом в этот день она была счастливым образом принята в лоно Англиканской церкви. <…> Мы с достоинством праздновали это крещение <…> наши дорогие король и королева милостиво согласились с тем, чтобы по нашей просьбе прославленная императрица всея Руси и господин великий князь оказали честь нашему ребенку, также став его крестными родителями. Их представляли гранд-дама графиня Воронцова[4] и граф Панин, наставник великого князя и первый министр. С нашей стороны в качестве восприемников были посол короля и супруга посла. После обеда, данного на 30 персон (на нем присутствовали самые именитые русские и находящиеся здесь зарубежные дипломаты), английский пастор совершил обряд, и наша дорогая дочь стала христианкой, я надеюсь, истиной христианкой и получила имя Катерины Шарлотты. Сразу после этого при всех собравшихся мне были вручены две коробочки в качестве подарка ребенку от имени императрицы и великого князя. В них находились два эгрета[5], один украшен богаче, чем другой, однако оба они прекрасны и достойны называться императорскими дарами. Стоимость их соответствует приданому. В случае нужды в будущем их можно продать[6] и на вырученные средства обеспечить себе скромную жизнь, не зарабатывая на хлеб ремеслом или услужением (22 июля (2 августа) 1770 года).

Таким образом, согласием стать крестными новорожденной дочери посла и богатыми подарками монархи России и Британии на символическом уровне вновь подтвердили желание сохранять близкие дружественные отношения. Заслуги посла Чарльза Каткарта, выхлопотавшего это визуальное подтверждение дружбы, не стоит преуменьшать.

Примечательно, что императрица, лично не присутствовавшая на обряде крещения, все-таки увидела свою крестницу на балу в доме английского посла. Леди Джин записала в дневнике 2 декабря 1770 года, что полугодовалая Катерина Шарлотта была «представлена своей августейшей крестной матери», которая нашла, что девочка «замечательно выглядит для своего возраста».

1.6. Британская миссия в Петербурге: сотрудники, курьеры и почта

Когда от посла Каткарта в Лондоне ждали «полнейших сведений» о России, он без устали работал пером и в ожидании распоряжений от менявшихся государственных секретарей, ведавших делами в Северной Европе, – виконта Уэймута, графов Рочфорда, Сандвича, Галифакса и Саффолка – отправлял по почтовым дням и с курьерами пространные депеши (как уже отмечалось, от 80 до 105 депеш в год), копии документов, а также «частные письма» по делам службы. Очевидно, что только для составления беловых вариантов и шифровки депеш на Каткарта непрерывно должен был трудиться штат его миссии, причем именно поверенные в делах, то есть лица, хранящие секреты высокой важности и имеющие доступ к шифрам[1]. Между тем в течение всех четырех лет посольства Каткарта в Россию штат британской миссии в Петербурге был невелик. К моменту прибытия Каткарта в Петербург британскую миссию представляли консул Самьюэл Суоллоу (Samuel Swallow, генеральный консул в 1762–1776 годах), а также ведавший почти год всеми делами миссии Генри Шерли и прибывший за