Многочисленные исследования, посвященные роли дипломатического церемониала и становлению особой дипломатической культуры в Европе Нового времени, показывают, что унификация этого церемониала в европейских странах XVIII века не исключала сохранения каждым двором собственных этикетных правил, а растущее влияние в международных отношениях французского церемониального образца и французского языка не исключали признания в дипломатии и иных символических и лингвистических норм. И ранее, как бы ни казалось Московское царство из Лондона, Парижа, Вены или Мадрида царством «Восточным», периферией «цивилизованного» мира, в Москве не только следили за соблюдением в посольском обряде достоинства своего государя-самодержца, но и готовы были воспринимать правила и новации западного дипломатического этикета[1]. С петровского времени, и это превосходно показало исследование О. Г. Агеевой, принятие условностей дипломатического церемониала Западной Европы ясно осознавалось как важная составляющая успеха международной политики, а то, сколь придирчиво анализировался посольский обычай различных христианских держав при выработке российского «Церемониала по приему европейских послов первого ранга» 1744 года (и при внесении в него изменений при Петре III и при Екатерине II), показывает, что Россия вполне успешно в век Просвещения осваивала церемониальную культуру Запада[2].

Между тем детальный анализ норм дипломатического церемониала отдельных держав и общих принципов этикета XVIII века редко соединяется с изучением смыслов, которые вкладывали в предписываемые жесты и правила коммуникации участники церемонии (дипломаты и принимающие их правители), с исследованием того, как они расценивали последствия неисполнения требований церемониала, на какие компромиссы и нарушения стороны готовы были пойти в церемониальных спорах во имя «большой» политики.

Казус с представлением Екатерине II в 1768 году британского посла Чарльза Каткарта и его супруги отчасти позволяет приоткрыть закулисье церемониальной игры дипломатического «театра» и говорить о связи церемониала и международной политики.

Особое расположение императрицы к англичанам на языке дипломатического этикета выразилось уже в июле 1768 года в беспрецедентной милости к присланному за несколько недель до лорда Каткарта новому секретарю британского посольства Льюису Девиму: его представили императрице и принимали в Петергофе, где он играл с Екатериной в карты. Девим в отчете об этом приеме удивлялся, что ему, иностранному посланнику третьего ранга, без верительной грамоты (которую должен был представить только лорд Каткарт) был оказан такой небывалый ранее почет[1].

Согласно церемониалу, первый визит иностранный посол должен был нанести канцлеру, но поскольку канцлера Екатерина не назначала, послу предложили нанести визит первоприсутствующему Коллегии иностранных дел графу Панину[2]. 5 (16) августа Каткарт впервые встретился с Н. И. Паниным. Собеседники явно понравились друг другу: лорд назвал прием у Панина «сердечнейшим» (as cordial as possible) и собеседники договорились об аудиенции с представлением нового посла императрице на текущей неделе[3]. Далее Каткарту предстояло встретиться с церемониймейстером двора и отправиться в императорской карете на общую аудиенцию, вручить в аудиенц-зале императрице верительную грамоту, представить «секретаря и дворян посольства», которые при этом допускались к целованию императорской руки, после чего следовали представления наследнику и членам императорской фамилии[4].

Этот порядок, однако, был нарушен по инициативе самой императрицы, выказавшей явное нетерпение по поводу предстоящего знакомства с новым чрезвычайным и полномочным послом британской короны.

Первая встреча Екатерины II c Каткартом могла состояться даже до прибытия его фрегата в Кронштадт. Каткарт узнал от встречавшего его в Кронштадте Самуила Грейга, что императрица на яхте с небольшой эскадрой была в западной части залива и высматривала его фрегат «Твид», однако, к своему разочарованию, приняла за этот фрегат другое судно. Екатерина II собиралась тогда послать за новым послом шлюпку и пригласить к себе на яхту, правда, «была бы рада увидеть его не как императрица, но как дама, желающая с ним познакомиться». Каткарт рассчитывал, что его королю Георгу III сообщат об этих «…ранних знаках внимания, коими императрица почтила и отличила королевского министра»[1]. Это же подтвердил еще в депеше от 20 (31) июля 1768 года секретарь британского посольства Генри Шерли, добавив, что императрица столь нетерпеливо ожидает Каткарта, что отправила на предполагаемый «Твид» барона Черкасова, «который очень хорошо говорит по-английски»[2].

Однако в то время, когда императрица надеялась на частную встречу с лордом-послом, его фрегат еще не отошел от британских берегов.

Желание императрицы как можно скорее познакомиться с британским послом повлияло и на то, что всего за два дня до церемонии официального представления на аудиенции во дворце Каткарт уже имел беседу с императрицей[3] на торжественной церемонии закладки Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года[4]. Этому заметному нарушению церемониального порядка нашли объяснение, подчеркивавшее особый «семейный» статус российско-британских отношений (Каткарт участвовал в закладке первых камней собора как ambassadeur de famille[5]).

Официальная аудиенция британского посла с вручением верительной грамоты[1] состоялась в воскресенье 10 (21) августа, и императрица, и наследник выказали послу свое «расположение»[2]. Никаких отступлений от принятого церемониала допущено не было, разве что британский посол оправдывался перед своим королем, что представлял свою речь не на родном английском языке (тогда императрица говорила бы по-русски), а на французском, как то предложила императрица[3]. И это решение посла было с одобрением принято как обычная церемониальная норма, никак не связанная с выказыванием предпочтения Франции.

Однако в полной мере войти в жизнь петербургского двора и начать выполнение своей важной политической миссии послу помешали неожиданные трудности. Для их преодоления были потрачены многочасовые усилия лорда Каткарта и главы Коллегии иностранных дел графа Панина, их секретарей, курьеров, перевозивших сообщения между Петербургом и Лондоном, британского государственного секретаря лорда Уэймута, и, возможно, потребовались санкции Георга III и Екатерины II. По сути дальнейшее пребывание в Российской империи британского посла зависело от представления при дворе леди Джин Каткарт, точнее, от одного этикетного жеста – целования супругой посла руки российской императрицы.

Судя по дипломатической корреспонденции за август – сентябрь 1768 года (а за данный период в Лондон были отправлены десять донесений), обсуждение этого предмета составило значительную часть дипломатической переписки лорда Каткарта с государственным секретарем по Северной Европе.

Итак, 11 (22) августа, на следующий день после аудиенции и представления Каткарта императрице, состоялась длинная беседа британского посла с графом Паниным, два часа (!) которой были посвящены церемониалу представления леди Джин. Каткарту указали на церемониал 1744 года, чтобы он понял, что отказом следовать этому церемониалу он «заслужил бы осуждение за то, что привез сюда» жену, что на будущее королю придется «предписывать своим послам оставлять жен в Англии или женам их, в случае если им не понравится это условие, оставаться дома» и не появляться в свете[1]. Эти аргументы, судя по всему, впечатлили лорда, так что назавтра в депеше (от 12 (23) августа) посол сообщал в Лондон, что склонен следовать требованию российского двора, чтобы его супруга во время представления поцеловала руку императрице.

Как объяснял британский посол свою позицию в этом вопросе? Во-первых, он ссылался на древность этого обычая; во-вторых, на особенное, связанное с православным церковным ритуалом значение этого жеста; наконец, на особенности российского этикета: «целование руки составляет обычай, утвердившийся здесь с незапамятных времен и вовсе не рассматривается в том смысле, который придается ему у нас, так как я видел, что императрица целовала руку всем духовным лицам, а те целовали ея руку в прошлую пятницу [при закладке Исаакиевского собора], и все придворные дамы сначала целуют друг другу руку и уже после того раскланиваются, и, следовательно, это принадлежность этикета»[2]. Далее Каткарт упоминал и прецеденты, когда жена