нормами, он был на виду, и то, что ему показывали (маневры гвардии, Шляхетский корпус и Смольный институт, заседание Уложенной комиссии), было, скорее, «фасадом» империи. Понять закулисье империи и даже узнать жизнь простонародья старались в его ближайшем окружении супруга[3] и воспитатель Ричардсон, но судить обо всей России ни они, ни посол не имели возможности, поскольку выезжали из столицы только в пригородные императорские резиденции. Участие Каткарта в праздниках и церемониях двора, приемы в посольской резиденции, верховые прогулки с наследником и вельможами, застольные и салонные беседы с императрицей и многое иное, о чем он подробно сообщал в депешах, давали обширную пищу для выводов и размышлений и даже выходили за рамки рекомендаций его кабинета в самом начале его посольской миссии о том, что «никогда раньше от слуги Его величества за границей не требовалось по возможности больше слушать и меньше говорить»[4].

Став частью высшего света Петербурга, Каткарты не только слушали и наблюдали, но многое делали, чтобы осмыслить опыт общения с теми, кто был в списке «важных» лиц Петербурга, составленном перед их отъездом из Англии.

6 (17) марта 1769 года, пробыв в Петербурге всего семь месяцев, Каткарт счел, что уже хорошо разобрался в положении и великого князя, и вельмож российского двора, и составил большую депешу, отправленную с возвращавшимся в Англию доктором Димсдейлом[1]. В этой депеше посол попробовал раскрыть российский двор изнутри (как лицо, сумевшее «заглянуть во внутренний быт двора») и дать характеристики императрице и отношениям вокруг нее, поскольку посол уже «имел столько случаев изучить характер Государыни, ея министра и любимцев», что может «справедливо» изобразить двор Екатерины II. Посол весьма комплиментарно пишет о деловых качествах и стиле управления, развлечениях императрицы, о положении Н. И. Панина, З. Г. Чернышева, Г. Г. Орлова, К. Сальдерна и великого князя[2]. Правда, через пару месяцев в депеше от 29 мая (9 июня) 1769 года Каткарт опять напишет о Чернышевых, А. П. Шувалове, Г. Г. Орлове и Н. И. Панине, но проявит бо́льшую подозрительность и осторожность в оценках. Что на это повлияло – личность курьера, передававшего послание в Лондон, или изменившиеся взгляды посла на политический расклад при петербургском дворе – судить затруднительно[3]. В конце 1769 года Каткарт вернулся к обсуждению ведущих персон двора, что свидетельствует о его последовательности в изучении окружения императрицы и особенностей характеров ее вельмож[4]. Наконец, спустя еще год, подводя итог своим наблюдениям за 1770 год, Каткарт значительно поменяет свои характеристики императрицы и ее окружения, в целом испытывая большое разочарование[5].

Очевидно, что Каткарту было нелегко понять хитросплетения российской политики и особенности формирования «партий» и коалиций вокруг екатерининского трона. И дело было не только в незнании русского языка (те русские, с кем они общались, говорили по-французски, и только барон А. И. Черкасов объяснялся и по-английски[1]). Каткарта явно сбивала с толку российская особенность: яростные противники в больших вопросах политики могли вечером преспокойно сидеть за одним столом и «вести себя любезно и с такой непринужденностью», как не ведут себя в таких обстоятельствах люди в других странах[2]. В целом через год после приезда в Россию британский посол все еще весьма неуверенно мог полагаться на свои возможности оценивать текущую расстановку сил вокруг трона: «Я имею основания думать, что нет такого двора, где бы было так трудно раздобыть сведения и где бы было так мало людей, даже в кабинете, кто бы ими располагал»[3]. Этим в значительной степени объясняются ошибочные заключения посла по политическим перспективам, а также меняющиеся до противоположных характеристики лиц, с которыми Каткарты встречались.

Человеком, который действительно «располагал» информацией и который был в постоянном контакте с послом, был первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин[1]. Британский посол, кажется, поначалу верил, что успех его миссии можно гарантировать, если он сблизится Паниным, и он сам признавал, что «нашел здесь свой путь» и «осознал, что вести дела нужно строго конфиденциально с одним только г. Паниным»[2].

Бо́льшую часть содержания депеш Каткарта составляли отчеты о беседах именно с Паниным. Их встречи проходили еженедельно во дворце, где Панин жил при наследнике Павле, в резиденции посла (куда еженедельно, а то и чаще Панин приезжал на обеды и ужины – порой один, иногда в сопровождении служащего под его началом Каспара Сальдерна или же в составе именитой компании), на верховых прогулках совместно с великим князем в окрестностях столицы, на церемониальных приемах, где посол и глава КИД улучали время для конфиденциальных разговоров, и в прочих местах. Их общение прерывалось только в периоды болезни наследника.

Каткарт и Панин, безусловно, за четыре года сумели хорошо узнать друг друга и оценить полезность своих долгих бесед. Очевидно, что оба никогда не забывали своего служебного долга, не были замечены в подкупе[3], были весьма осторожны, но обоим нужна была информация, получаемая по секретным каналам, и сведения такого рода становились предметом их торга, обмена, подогревали взаимный интерес посла и главы КИД. Каткарт показывал или пересказывал Панину отрывки из корреспонденции британских дипломатов, понимая, что, к примеру, депеши Джона Марри, британского посла в Стамбуле в 1766–1775 годах, во время Русско-турецкой войны приобрели для России исключительное значение[4]. Ответные жесты делал и Панин[5]. Обмениваясь секретами, оба дипломата включались в тонкую и опасную игру, в особенности если учесть, что Каткарт подозревал, но доподлинно не знал, насколько тщательно перлюстрируется его переписка и что из его депеш уже попало на стол главе КИД и к императрице и могло даже быть расшифровано (см. об этом далее).

Характеристики, которые Каткарт давал Панину за время своей миссии, могли существенно меняться. Сразу по прибытии в Санкт-Петербург посол был воодушевлен Паниным и писал о возникшей между ними «дружбе»[1], и позднее он неоднократно указывал на особую «доверительность» в отношениях с Паниным. Но Каткарт, явно уступавший главе коллегии Н. И. Панину в опыте дипломатической службы, мог и преувеличивать эту «доверительность» главы КИД. Так, летом 1769 года Каткарт писал, что Панин «единственный известный мне [Каткарту] человек, способный исполнять возложенную на него должность с надеждой на успех»[2]. В конце 1769 года посол восхищался патриотизмом, честностью, политическими способностями Панина, отмечая его «отеческую любовь» к наследнику и то, что при множестве дел в британских вопросах граф не проявляет медлительности[3]. Но еще через год Каткарт поменял свое отношение и, не добившись существенных результатов в переговорах, сообщал: «Граф Панин <…> от природы ленив, а в настоящую минуту раздражен и делает вид, будто относится ко всему равнодушно, и так как это обстоятельство совпадает с его природным расположением, усиленным привычками, ненавистью и, быть может, отчаянием вследствие невозможности вернуть прошлое, несмотря ни на какую деятельность, то все это вместе взятое производит полный застой в делах»[4].

Страдая и ранее от «застоя в делах», и в продвижении переговоров о союзном соглашении, вероятно, к концу 1769 года, понадеявшись на свои возможности повлиять на российскую политическую ситуацию, Каткарт предпринял рискованные шаги, подталкивая «двух графов» – Н. И. Панина и Г. Г. Орлова[1] – к коалиции для противодействия в военных и международных делах братьям Чернышевым и их «друзьям». Каткарт мыслил масштабно: «Если бы граф Панин и граф Орлов объединились, один – российский министр, другой – друг и конфидент императрицы, то эта империя могла бы надеяться на стабильность, иностранцы – на покровительство, многие бы обрели покой, а советы (counsils) и армия императрицы получили бы хорошие перспективы. <…> Никогда эта идея не была так близка к воплощению. Я получил заверения заинтересованных партий и не без надежды на успех прилагаю все усилия быть им полезным во благо их страны, пока эта держава противостоит Франции»[2].