Дании и Швеции в значительной степени осложнило двусторонние российско-британские переговоры. Беспокоило Британию и состояние дел в Речи Посполитой, которая также рассматривалась в качестве участника Северной системы.

Второй проблемой, возникшей в связи с подготовкой договора, было уже упоминавшееся твердое нежелание Британии включать в договор обязательства по вступлению в войны России с Османской империей. Каткарт ссылался на то, что в прошлом союзном договоре этой «турецкой статьи» (the Turkish clause) не было. На это императрица и Панин попробовали получить от Британии финансовые вложения для поддержки в Швеции партий, противостоящих Франции и действующих в пользу России. Данные субсидии Россия до этого времени выплачивала сама.

7 (18) октября 1768 года Каткарт докладывал в Лондон по поводу заявления графа Панина о том, что, если the Turkish clause не будет включена в новый «трактат», Россия будет требовать от Британии участия в выплате субсидий Швеции. С этого и начались долгие и мучительные для Каткарта переговоры, и он потратил немало сил и чернил на то, чтобы убедить свое правительство пойти на выплату обозначенных субсидий.

В ноябре 1768 года Британия, однако, решительно отказалась выплачивать субсидии Швеции, и это стало первым существенным препятствием, с которым столкнулся британский посол на пути к заключению союзного договора. 24 декабря 1768 (4 января 1769) года Каткарт передал в депеше слова Панина о том, что субсидии являются единственным условием для заключения союза. Приняв это, Каткарт, которому его успех уже казался почти достигнутым, с новой силой стал убеждать Лондон пойти на выплату субсидий и принять это условие России. Но Лондон вновь ответил отказом и, вероятно, просчитался: пройдет пара лет, и в Британии уже будут готовы платить эти субсидии Швеции, но тогда изменится позиция России и переговоры вновь зайдут в тупик[1].

В чем состояла суть разногласий, мешавших завершить многолетние переговоры и от слов о «братской любви» перейти к заключению оборонительного союза? Казалось бы, в отличие от переговоров о союзном договоре 1742 года в переговорах 1760‑х годов значительно меньше внимания уделялось вопросам о компенсации, выплачиваемой одной из союзнических сторон взамен участия сухопутных сил или флота в войне, а также вопросам о численности армии и флота, которые должны вступать в войну на стороне союзника. Это могло бы облегчить завершение итогового документа, убрав из него важные прежде детали. Объяснить данный момент можно тем, что обе державы, пережившие победы и поражения Семилетней войны, значительно укрепили свои вооруженные силы, перенеся центр тяжести в переговорах на другие обязательства союзников. Однако в центре внимания договаривающихся сторон по-прежнему оставался casus foederis, то есть вопрос о коллективной обороне. Британия опасалась, что, даже исключив из договора «турецкий случай» (когда союзнические обязательства могли заставить ее вступить в войну с Османской империей), она может оказаться втянутой в большую войну в центре Европы из‑за положения дел в Речи Посполитой. Каткарт продолжал считать, что выплата субсидий Швеции является наименьшей жертвой во имя союза. Между тем время оказалось упущенным, в мае 1769 года (всего через полгода после заверений Панина про «единственное условие»!) Каткарт сообщал в Лондон, что императрица считает ущербом для ее чести обменять шведские субсидии на турецкий casus foederis, что она разочарована в новом повороте переговоров, что это угрожает даже положению графа Панина[1]. В это время Каткарт вновь принимается за обсуждение условий союза[2], начав работу над новой версией договора.

Императрица же находила новые поводы откладывать заключение союза[1]. Помимо военных действий в Польше, в Крыму, в Османской империи, она не упускала из виду иные мировые конфликты. Так, для Каткарта было очевидно, что Екатерине сообщалось о конфликте Британии и Испании (1770–1771) вокруг Фолклендских (Мальвинских) островов[2]. И Екатерина II, вероятно, вполне могла представить, что ее союз с Великобританией может втянуть Россию в конфликты в Западном полушарии, слишком далекие от ее интересов. Примечательно, что и Каткарт это понимал, когда сетовал на то, что отказ Британии от субсидий Швеции был ошибкой и в конфликте с Испанией его держава оказалась одна, тогда как могла бы быть с Россией и с северными державами[3]. Таким образом, вопрос о casus foederis обрастал постепенно новыми отягчающими союзный договор обстоятельствами, помимо турецких и польских. К тому же при дворах Дании и Швеции назревали свои конфликты[4], которые готова была использовать в свою пользу Франция.

В 1769–1771 годах, составляя и согласовывая с Лондоном новые варианты текста договора, Каткарт сталкивался то с «холодностью», то, напротив, с «дружеским» вниманием императрицы. Тянул с ответами и граф Панин, ссылаясь то на болезнь наследника Павла Петровича, то на недомогания императрицы[1].

Вероятно, подозревая сложную игру России в «союзный договор», которым Екатерина не только «приманивала» Британию, но также намеренно раздражала Пруссию и Священную Римскую империю, Каткарт продолжал верить в возможность заключения этого союза. До конца своего пребывания в России британский посол надеялся на завершение «никогда не заканчивающихся союзных переговоров» (never ending negociation for an Alliance)[2] и в депешах, направляемых в Лондон, доказывал, что все еще момент для «Альянса» не упущен, что ситуация даже стала значительно лучше, чем в начале его посольства. Он оправдывался, что многое сделал для этого союза[3], и порой ему казалось, что его надежды вскоре осуществятся. Посол в такие моменты даже начинал интересоваться, на какие подарки он сможет рассчитывать при подписании союзного договора[4].

В Лондоне осенью 1771 года его оптимизм уже не разделяли, 25 октября 1771 года государственный секретарь лорд Саффолк предупреждал посла, что он «излишне оптимистичен относительно Альянса», что по другим каналам стало известно о переговорах России с Австрией, а это не сулит договора с Англией[5]. Вероятно, посол понимал, хотя и не хотел в этом признаваться, что проиграл в долгой игре за союзный договор, и это совпало с желанием его правительства отозвать Каткарта из России.

Очевидно, что в начале царствования Екатерины перспектив заключить союзный договор с Россией у Британии было больше, чем в конце 1760‑х – 1770‑х годах. Обмениваясь любезностями с двором Георга III, Екатерина все меньше была заинтересована брать на себя лишние обязательства перед Британией, особенно в связи с конфликтами в Западном полушарии. С 1772 года сменившие в Петербурге лорда Каткарта британские дипломаты более низкого уровня – посланники Роберт Ганнинг и Джеймс Гаррис – продолжили свои усилия по подготовке союзного договора, но с еще меньшим успехом, пока в 1780 году не была подписана Декларация о вооруженном нейтралитете, вовсе снявшая союзный договор с повестки дня.

Начало осенью 1768 года (то есть всего через пару месяцев после приезда Каткарта в Петербург) войны c Османской империей поставило перед британским послом и иные задачи помимо союзного договора. В России ожидали реакции Британии на арест в Стамбуле и заключение в Семибашенный замок российского посла А. М. Обрескова и членов его миссии. Безусловно, в дипломатической среде подобный шаг османского правительства вызвал шок, и Каткарт через каналы своей дипломатической службы связывался с послом при султанском дворе Джоном Марри, надеясь поспособствовать освобождению российских дипломатов. Впрочем, его усилия не приносили плодов.

Османскую империю в войне поддерживала Франция и другие бурбонские дворы – вечные конкуренты и противники Британии в Средиземноморье. Однако выказать России явную поддержку в войне Британия также не могла, опасаясь ввязываться в большую войну, тем более и британские купцы от имени Левантийской компании требовали защиты их торговли и личной безопасности[1]. Но в Британии с началом войны обратили внимание на возможные выгоды от укрепления экономических позиций России в Черном и Средиземном морях. В ежегодном влиятельном британском издании появились рассуждения о том, что от ущерба левантийской торговле более страдает Франция, а «Великобритания