С каждым его словом на мою плоть будто со свистом опускались тяжелые кожаные ремни, вспарывая ее до мяса, до самой души, и я чувствовала, как вся истекаю кровью и, омытая этой исцеляющей кровью, меняюсь до неузнаваемости.

— Не накажу, — шепнула я, ощущая себя другим человеком, не той Асаф, какой была еще пять минут назад. — Я сделаю кое-что другое.

Глава 21

— Не понимаю, зачем надо было идти на воровство, — покачала я головой.

Втроем мы разместились в самой дальней части дома, куда никто не захаживал — в маленькой гостиной с красочными гобеленами и высокими книжными шкафами. Выполняя мое распоряжение, Чайни принесла нам чай и сладости и с недовольным видом оставила все это на столе. Чай был настоящий. Его листья набухали и раскрывались внутри пузатого заварника, залитые горячей водой, а не теплым соком кактуса-хаято. Улавливая этот волшебный аромат, Наилон жадно раздувал ноздри. Его ошеломленный взгляд метался от глиняного чайника к тарелке с горкой медовых шариков, политых сиропом.

— Сказала ведь, что мне не нужен постельный раб.

Я безотчетно взглянула на Флоя, и лицо защипало от прилившего румянца.

Нужен. Мужчина в постели. Но не раб. И не этот зеленоглазый страдалец, привыкший унижаться.

— Простите, госпожа, — Наилон покаянно опустил голову, но продолжал коситься на вожделенные лакомства из-под завесы волос. Его кадык дергался. Невольник то и дело сглатывал слюну, но прикоснуться к угощению не смел — не верил, что все эти кулинарные изыски и для него тоже.

— Не надо извинений. Я не сержусь на тебя. Просто объясни свой поступок.

— Вы так великодушны, госпожа. Так добры. Вы самая лучшая хозяйка на свете!

В какой-то момент мне показалось, что он сейчас рухнет на колени и примется целовать мои руки. Я отчетливо видела на его лице этот порыв, но, к счастью, Наилон сдержался.

— Я красив, — выплюнул он с досадой и отвращением, словно ладная фигура и точеное лицо с выразительными чертами были не достоинством, а проклятием. — Женщины хотят меня. С восемнадцати лет, как только возраст позволил, мое тело разрывают на части. Это началось еще в питомнике. Наставницы приходили ко мне по ночам в общую спальню. Другие рабы отворачивались, притворялись спящими, пока меня… Они называли это дополнительными уроками.

Флой на соседнем диванчике поджал губы. Я разлила по чашкам чай и протянула одну Наилону. Несколько секунд тот смотрел на белый дымок, таящий в воздухе, на тонкие стенки из фарфора, расписанные узорами, затем с благоговением принял от меня этот дар.

Прежде чем сделать первый глоток, Наилон долго вдыхал аромат чая. Его глаза были прикрыты от наслаждения. Чашку он держал трепетно и осторожно, как величайшую драгоценность, которой был не достоин.

— И шарик возьми.

Зеленые глаза широко распахнулись. Наилон с вожделением уставился на тарелку со сладостями, но не шелохнулся.

— Возьми-возьми.

Недоверчиво, с опаской раб протянул руку к угощению, но в последний момент его пальцы застыли над горкой медовых шариков, и он посмотрел на меня с вопросом во взгляде: «Можно?» Словно боялся, что над ним пошутили.

— Смелее. И ты, Флой.

Мой дроу тоже позволил себе угоститься.

Пару минут в комнате царила уютная тишина. Я не позволяла себе нарушить ее дальнейшими расспросами — давала мужчинам возможность всецело раствориться во вкусовых ощущениях.

Свое лакомство Флой прикончил в один укус, а Наилон блаженно закрыл глаза и долго держал сладкий шарик во рту, наслаждаясь тем, как он тает на языке.

— Так что же, — продолжила я беседу, — ты не поверил моим словам? Решил, что рано или поздно я приглашу тебя в свою постель? Поэтому украл ту мерзкую игрушку? Чтобы я не смогла ею воспользоваться? Даже не сомневался, что однажды я захочу твоих ласк?

Зеленые глаза блеснули беспокойством. Наилон боялся разозлить меня своим ответом. Лишиться милости госпожи — самый жуткий кошмар любого раба.

— Я красив, — повторил он, застенчив опустив взгляд.

Пока эльфы пили чай, я подошла к одному из массивных книжных шкафов. Эту отдаленную гостиную я выбрала неслучайно: здесь хранились нужные мне фолианты с древними заклинаниями.

То, что я собиралась сделать…

Я сама не верила, что решилась на такое.

Это было безумием чистой воды. Авантюрой сравнимой с той, на которую когда-то отважился дроу — будучи эльфом, отправиться в одинокое, полное опасностей путешествие через всю Альеру. То, что задумала я, казалось не менее глупым и рискованным. Мне бы остановиться, задушить этот порыв, жить, как раньше, успокаивая свою совесть добрым отношением к рабам и слугам, но я не могла. После всего увиденного и услышанного. После откровений Наилона, заставивших мою душу кровоточить.

Его слова, его страх оставили в моем сердце глубокий след. Я больше не хотела жить по правилам этого прогнившего мира. В нем я ощущала себя бесправной пленницей, прикованной цепями к этому дому. Как собака, я сидела здесь на цепи. Каждый день в течение всех этих десяти лет ощущала тяжесть своих незримых оков. Больше всего на свете я мечтала их разбить. Но если свои цепи я снять не могла, то чужие…

— Зачем тебе эта книга? — Флой настороженно следил за тем, как я раскладываю на коленях толстый фолиант в обложке из вареной кожи.

— Ищу заклинание, которое убирает рабскую метку.

— Зачем? — голос темного дрогнул от напряжения.

— Хочу вас освободить.

Глава 22

Флой смотрел на меня напряженно. Его лицо совсем не выражало эмоций, похожее на каменную маску. Видимо, он боялся поверить в мои слова, ибо речи людей слишком часто оказываются пустым звуком. Когда тебе дают надежду, затем отнимают ее — это мучительной больно, а коварная госпожа-человечка в любой момент могла сказать, что пошутила.

Но я не шутила. Не издевалась. Древняя книга лежала на моих коленях, открытая на странице с нужным заклинанием.

— Что значит освободить? — Наилон поперхнулся чаем и закашлялся. Несколько крупных капель упали с его губ на обнаженную грудь. В отличие от Флоя он выглядел в высшей степени взволнованным и не скрывал своих чувств. Даже неосознанно вскочил на ноги, что с его стороны было довольно дерзко. — Убрать метку? Вот эту?

Он выкрутил шею и посмотрел на свое плечо: черная клякса рабского клейма казалась грязью на белой коже, смертельной заразой, охватившей его руку.

— Я уберу