помещица еще раз перечитала телеграмму, уже одна, при лампе. Бумага успела нагреться от пальцев, чернильные буквы чуть расплылись по краям. «Подробности письмом». Ольга Алексеевна вздохнула и положила бланк в шкатулку, где хранила самые важные бумаги — купчую на именье, метрику Романа и его же детский рисунок углем: дом с трубой и смешную лошадь о трех ногах. Сверху легла телеграмма. Теперь оставалось только ждать.

Сергей Александрович, проходя мимо гостиной, заметил, что дверь шкатулки приоткрыта, но ничего не сказал. Он сам дважды за вечер подходил к столу, где лежали отчеты и счета, и каждый раз взгляд его упирался не в цифры, а в пустую подставку для писем.

* * *

Царицын

Телеграмму Волошину доставили под вечер, когда он вернулся из порта и еще не успел сменить мундир. Рассыльный мальчишка подал бланк прямо у калитки. Емельян Савватеевич развернул его тут же, стоя на ветру, и первые строки заставили его расправить плечи.

«Песня Петропавловск имела успех в салоне Великой княгини Елены Павловны». Он перечел эту строку дважды и хмыкнул в усы. Значит, столичная публика услышала ту самую вещь, о подвиге его порта во времена Крымской войны. И Роман не просто спел ее где-то в офицерском столичном собрании, а вынес в салон к самой Великой княгине. Это становилось уже не только чисто флотской песней — это признание.

Волошин вошел в дом в приподнятом настроении, положил телеграмму на стол, налил себе рюмку водки, раздумывая, как рассказать об этом событии сослуживцам, и только после этого прочел вторую половину.

Настроение испортилось сразу. Роман писал, что в Петербурге объявился некто, кто пытается обвинить его в удержании двух девиц Скородубовых при себе чуть ли не силой. И что для опровержения нужны показания той самой цыганки-гадалки, которая нагадала сестрам беду. Волошину следовало взять участкового пристава и наведаться к гадалке для официального опроса.

Емельян Савватеевич отставил рюмку и шумно выдохнул. Он уважал Романа Сергеевича не по возрасту, а по поступкам — юноша вел себя с достоинством, каких от иных полковников не дождешься. А тут какие-то столичные прохвосты смеют плести козни за его спиной. Офицер со злостью отдернул обшлаг и тут же решил — к полицмейстеру. Не к приставу. Сразу к Шаповалову.

В участок он вошел без доклада, чем застал Терентия Павловича за графинчиком. Полицмейстер сидел в расстегнутом мундире, одутловатое лицо лоснилось. При виде офицера он поспешно застегнул ворот и попытался изобразить деловитость.

— Чем обязан, Емельян Савватеевич?

Волошин положил телеграмму перед ним и коротко изложил суть. Шаповалов слушал, кивал, потом поднял ладони, будто отгораживаясь от возможных неприятностей.

— Был запрос, — быстро заговорил он, желая поскорее отделаться от нежданного посетителя. — Да, из Петербурга. Относительно Винокурова и тех девиц. Мы проверили. Девушки при нем добровольно, подозрений никаких. Цыганку опрашивали, она показала — предсказание давала, но Винокуров к обману не понуждал. Все задокументировано. Я уже и ответ в столицу дал.

— И что в ответе? — насторожился Волошин.

— Что нет смысла открывать дело, как и беспокоиться не о чем. Юноша чист.

— Благодарю вас, что честно несете службу, — коротко кивнул офицер.

Затем извинился за вторжение, постепенно успокаиваясь. Гнев от полученной вести еще полностью не улегся, но сменился спокойной уверенностью. Забрав телеграмму, Волошин вышел, оставив полицмейстера допивать в одиночестве.

Дома он сел писать ответ. Телеграфный бланк брал с тем же чувством, с каким берут оружие — коротко, без лишних движений. Вписал: «Полицмейстер подтвердил. Дело закрыто, гадалка опрошена, показания получены, беспокоиться не о чем. Рад успеху Петропавловска». После чего вышел на улицу и отправился на станцию. Неизвестно, что еще предпримет недоброжелатель Романа, а потому медлить с ответом нельзя.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось не с кофе, а с принесенного Тихоном письма.

— Вам еще по ночи его доставили, но я уж не стал вас будить, — сказал парень, протягивая мне конверт.

Вышедшая на звуки из коридора Анна, сонно потянулась в своей ночнушке, заставив слугу судорожно вздохнуть от вида проступившей сквозь ткань груди. Заметив это, девушка ойкнула и умчалась обратно. Из спальни она вышла спустя четверть часа уже вместе с сестрой. Анастасия села на диван, подобрав под себя ногу — в домашней обстановке она позволяла себе эту вольность, хотя на людях держала спину как выпускница института благородных девиц. О своем вчерашнем походе поделиться подробно девушки не успели, а уж очень хотелось. Это было видно по их возбужденным лицам. И сейчас, отдохнув и выспавшись, Настя принялась рассказывать подробности их визита к портнихе.

— Швея эта — Марта Карловна, — начала девушка и отпила глоток кофе, которое уже заварила Аня. — Чудесная женщина. Мы пришли к ней вчера, адрес нам в одном бутике подсказали. Мастерская на Гороховой, второй этаж, окна во двор. Стучим — открывает женщина лет сорока, в чепце и с сантиметром на шее. А за ее спиной в глубине комнаты стоит машинка Зингера, черная, с золотым тиснением — почти такая же, как у Маргариты Игоревны. Она нас выслушала и попросила твои эскизы. Разглядывала их минут пять, и лишь потом стала задавать уточняющие вопросы. В итоге взялась, хотя я думала, что уже откажется — такая она озадаченная была.

— Она немка? — спросил я чисто поддержать разговор.

— Из обрусевших, — пояснила Анастасия. — Говорит чисто, но с акцентом, когда сердится. Мы ей сказали, что нужно два платья и побыстрее. Она посчитала в уме, поглядела на машинку, а потом и заявила: «Два дня на первое, еще два на второе». Эх, к четвергу оба платья не успеет, вот чего жаль, — вздохнула она.

— А мы бы еще раз посетили салон Ее Высочества, — согласно поддакнула сестре Анна с грустинкой в голосе и одновременно намеком мне.

Я пообещал, что при первой возможности мы обязательно навестим Елену Павловну. Но сам уже углубился в текст письма. Сонная одурь как раз сошла, и можно было не бояться, что я что-то пропущу в тексте.

'Любезный Роман Сергеевич,

Имея удовольствие приятной беседы с Вами в салоне Ее Императорского Высочества, напоминаю Вам, что во вторник вечером я жду Вас у себя дома, как мы о том и договаривались. Распоряжение кухарке насчет ужина уже отдано. Буду счастлив продолжить наш разговор о крестьянском вопросе.

С истинным уважением, барон Николай Александрович