— И все же я предпочитаю договор, — сказал я ровно, стараясь не выдать появившейся недоверчивости. — Дело серьезное, деньги немалые. Заверенная бумага — защита для нас обоих.

Костомаров вздохнул. Потом покачал головой с выражением оскорбленного достоинства.

— Что ж, — проговорил он, поднимаясь, — вижу, доверия ко мне нет. Сожалею. В таких условиях я работать не стану.

Он поклонился коротко, взял пальто и вышел, не оглянувшись. Хлопнула входная дверь.

Я остался стоять посреди гостиной. Проходимец. Скорее всего — проходимец, но доказательств у меня не было, только чутье. Вслух обвинять его я не стал бы — пустая трата времени. И даже к лучшему, что он вот так ушел. Оставался последний кандидат, третий инженер, которому я назначил встречу на завтра. И теперь вся моя надежда была только на него.

Когда за Костомаровым закрылась дверь, я еще с полминуты стоял посреди гостиной, глядя на пустой стул, с которого он только что поднялся. Мысль о завтрашнем кандидате была слабым утешением — слишком уж хотелось решить дело с инженером сейчас, а не откладывать.

В дверь постучали. Вошел Тихон, держа в руке сложенный листок.

— Телеграмма, Роман Сергеевич. Почтовый служащий принес четверть часа назад. Я не стал вас тревожить, пока вы с инженером говорите, и сам расписался.

Взяв листок, я с интересом его развернул, кто это мне на этот раз весточку прислал?

«От Волошина», — заметил я подпись и собрался. Пробежал глазами строки… И облегченно выдохнул. Волошин сообщал, что запрос из Петербурга уже был и его проверили, но никакого дела против меня в Царицыне не заводилось и не значится. Все чисто. О чем и в столицу Шаповалов отписал.

Я перечитал телеграмму дважды. Потом опустился на стул — тот самый, где сидел инженер — и усмехнулся. Милашин блефовал. Или сам заблуждался, считая, что дело решенное. Строил из себя мнимого спасителя, грозил полицией — а за душой у него не было ничего. Только домыслы, в которые он сам поверил и пытался убедить в том остальных.

Первой мыслью было плюнуть и забыть. Но я вспомнил лица сестер в тот день у Туляковских бань — их страх, растерянность. Вспомнил, как Настя вцепилась мне в рукав, а Анна смотрела на Милашина с ужасом, не сомневаясь, что его слова — правда. И понял, что просто забыть не выйдет.

В памяти всплыла история, когда меня вот также оклеветали. Когда еще летом Канарейкин обманул Скородубова и тот примчался ко мне с обвинениями в воровстве и обмане. Потом-то все выяснилось, а там и у меня с Настей отношения начались, и я хотел плюнуть на клеветника. А вот Скородубов прощать Канарейкина не захотел. И подал на того заявление в полицию о клевете. Закончилось в итоге все моим знакомством с Борисом Романовичем и выплаченной Канарейкиным компенсацией.

А что, если повторить этот маневр? Подать на Милашина в суд за клевету. Не ради денег, конечно. Ради того, чтобы охладить его пыл. Судебное дело, даже начатое, заставит его понервничать. А если присовокупить требование возмещения ущерба — так и кошелек у него потрясти не грех. Может, тогда одумается и перестанет разбрасываться угрозами.

Я посмотрел на часы. До выхода к Корфу оставалось чуть больше часа — надо было привести себя в порядок и дождаться сестер. Посещение полицейского участка я решил отложить на завтрашнее утро. Сперва — визит к барону, а уж потом — правосудие.

Квартира, которую снимал Корф, находилась на Литейном. Дом не новый, но добротный, с широкой лестницей и газовыми рожками в подъезде. Мы поднялись на второй этаж. Настя поправляла манжету, Анна оглядывала лепнину с таким видом, будто приценивалась. Обе надели лучшее из того, что нашлось в шкафу, и, надо признать, смотрелись очень достойно.

Дверь открыл сам барон. Он был в домашнем сюртуке темно-синего сукна. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, и как я знал — еще не женатый. Улыбнулся широко, поклонился сестрам, мне пожал руку крепко, по-свойски.

— Проходите, господа. Ужин почти готов, а пока могу предложить чай или что покрепче.

Гостиная, куда он нас провел, была обставлена просто: диван, несколько кресел, круглый стол, книжный шкаф у стены. Никаких портьер с кистями и бронзовых канделябров — сразу видно, человек живет здесь временно и не гонится за столичным лоском. На столе лежала раскрытая книга, рядом — стопка бумаг с пометками на полях.

— Вы, кажется, из Екатеринославской губернии, — припомнил я наш разговор в салоне, усаживаясь в кресло. Сестры расположились на диване. — Долго еще в Петербурге задержитесь?

— Именно так, — Корф сел напротив, отвечая на первый вопрос. — Имение у меня там, в Александровском уезде. Нет, скоро уже думаю отбыть. Потому и прислал вам письмо. Если помните, в Петербург я приехал по делам, связанным — хоть и не напрямую — с подготовкой крестьянской реформы. Потому и позвал вас. Как я слышал, вы тоже к этому делу теперь имеете некое отношение.

Он сделал паузу, давая понять, что это не простая светская беседа, а предмет, который его глубоко занимает. Анна чуть подалась вперед; Настя, наоборот, откинулась на спинку дивана, но взгляд держала внимательный.

Тут служанка принесла нам чай, спросив попутно, где накрывать стол — на кухне или в гостиной. Барон махнул рукой, указывая на стол неподалеку от нас, и вернулся к разговору.

— Дело в том, — продолжил Корф, — что я довольно близко знаком с Юрием Федоровичем Самариным. Познакомились мы еще когда я служил в департаменте юстиции, и с тех пор переписываемся. В салон Великой княгини я попал именно по его протекции. Самарин — человек, глубоко убежденный в том, что освобождение крестьян невозможно без просвещения. И я с ним полностью согласен.

Он взял со стола одну из бумаг, повертел в пальцах и отложил.

— Когда я приехал в свое имение после долгого отсутствия, то обнаружил, что большинство крестьян либо вовсе неграмотны, либо едва разбирают по складам. Священник при храме ведет занятия для детей — но, во-первых, нерегулярно, во-вторых, дальше Псалтири и часослова дело не идет. И это меня, признаться, поразило. Люди живут на земле, обрабатывают ее, платят оброк, а подписать собственное имя не могут.

Тут я его понимал. Сам столкнулся с тем же на своих землях.

— Вы хотите это исправить, — утвердительно сказал я.

— Хочу, — Корф кивнул. — Но