стул и подался вперед, уперев локти в колени. Я взял первую ноту — ниже, чем обычно, так выходило глубже. Анна вступила следом, и ее сопрано поднялось над моим баритоном, как свет поднимается над водой. Песня дышала сама; я вел рассказ о собирателе, что идет по ночной дороге и подбирает в мешок не вещи — чужие судьбы — а Анна отвечала голосом тех судеб, коротко, с жестковатой прямотой, без украшений.

На третьем куплете Венявский закрыл глаза. Мусоргский же, напротив, впился взглядом в мои губы и начал беззвучно отбивать ритм пальцем по колену. Рифма ломалась, строчка перетекала в строчку без привычного романсового каданса — то ускорялась, то вдруг замирала на полуслове. Мы с Анной спели последний куплет почти шепотом; она умолкла первой, я выдержал паузу и закончил один, без поддержки. Звук ушел в потолок.

Тишина вернулась и стояла несколько секунд. Потом Мусоргский выдохнул и хлопнул себя по коленям.

— Черт знает что, — сказал он без улыбки. — То есть… прошу простить. Но это же не романс и не баллада. Это…

— Не укладывается? — спросила Анастасия.

— Не укладывается, — согласился он. — Но укладывать и не надо. Генрик, ты слышал переход в середине? Там, где мужская партия уходит вниз, а женская резко вверх? Это же чистая кварта, но подана как народный распев.

— Слышал, — отозвался Венявский. — Менестрель, бродячий музыкант. Отсюда и ритм — как шаги по дороге. Если вводить инструменты, то начинать надо с малого барабана, мягкого, глухого, без дроби. И флейта. Никаких струнных в первой половине — они перебьют голосовой рисунок.

— Виолончель во второй половине, — подхватил Мусоргский. — Когда судьбы начинают говорить громче. И кларнет на подпевках, совсем тихо. А финал — без ничего. Как вы сейчас и закончили.

Он встал, прошелся по комнате и вдруг остановился перед Анной.

— Сударыня, где вы взяли эту песню?

— Роман Сергеевич сочинил, — напомнила она молодому композитору. — Еще до Петербурга.

Мусоргский повернулся ко мне. На его лице читалось выражение, которое я уже видел у него раньше: смесь досады и восторга от того, что кто-то додумался раньше.

— Я вам уже говорил и повторю: талант. Но теперь добавлю — вы еще и невежда, Роман Сергеевич, прости господи. С таким слухом, с таким чувством слова — и говорите, что музыка не ваша стезя. Это как если бы человек, открывший новый тип паруса, заявил, что море ему безразлично.

— Каждому свое, — сказал я.

— Ладно, — он махнул рукой. — Я ухожу. Иначе сейчас снова начну уговаривать вас на соавторство. А вы упрямы, как бык, честное слово.

Венявский поднялся следом. В дверях Мусоргский обернулся, сунул Анин листок в карман и, заметив мой взгляд, кивнул:

— Верну. Только перепишу — и верну. И завтра в шесть все-таки жду. Просто послушать «Бориса». Без обязательств. Обещаю не приставать с уговорами… первые полчаса.

Он улыбнулся в усы, кивнул девушкам и вышел. Венявский пожал плечами, улыбнулся Анастасии и Анне, щелкнул каблуками и прикрыл за собой дверь.

Аня опустилась на диван и шумно выдохнула. Не ожидала она, что ей придется сегодня петь. Настя посмотрела на сестру, слегка улыбнувшись, подошла ко мне и обняла. Просто так, зарывшись носом мне в грудь. Обе девушки устали и сейчас хотели только тишины и покоя. За окном уже наступала ночь, а завтра предстоял еще один трудный день.

* * *

Поместье Винокуровых

Телеграмму принесли после обеда. Сергей Александрович как раз просматривал расходы по фуражу — в этом году сена собрали меньше, и он хмурился, подбивая итог. Евдокия зашла после стука и разрешающего окрика помещика войти. Оставила на подносе сложенный бланк и тут же вышла, чтобы не тревожить барина.

Через минуту в кабинет без стука зашла Ольга Алексеевна.

— Евдокия сказала, что пришла телеграмма из Петербурга, — пояснила она свое появление.

— Да, если хочешь, можешь сама прочитать, — протянул Сергей Александрович супруге бланк.

Пальцы у нее дрогнули, когда она разворачивала бумагу. Но, взяв себя в руки, она не стала спешить — развернула аккуратно, разгладила сгиб и только потом прочла. Лицо ее сперва осветилось, потом губы чуть сжались, и она передала телеграмму мужу через стол.

— Жив, — сказала она. — И здоров. Слава богу.

Сергей Александрович отложил отчеты и взял бумагу. Прочел раз, потом еще раз — молча, шевеля усами. Сын писал бережно, без лишних знаков: «Жив, здоров, задерживаюсь в Петербурге на два месяца, подробности письмом». Десять слов, и все — вровень, как по линейке. Телеграф не располагал к долгим излияниям, но все же можно было добавить хоть слово о том, по какой причине задержка. Роман не добавил. И это означало, что дело серьезное.

— Два месяца, — произнес Сергей Александрович и отодвинул отчеты в сторону. — Я полагал, он вернется к Рождеству, самое большее — сразу после Нового года.

Ольга Алексеевна промокнула глаза платком и тут же сердито сунула его в рукав, словно сердясь на себя за слабость. Села в кресло у окна. За окном Корней о чем-то переругивался с Митрофаном, но ей было не до раздора слуг.

— Что могло случиться? — спросила она. — С ним точно все в порядке?

— Он пишет: «жив, здоров», — постучал пальцем по бланку помещик. — В телеграфную строку лжи не кладут — она денег стоит, — спокойно заметил Сергей Александрович. — Значит, задержка не по болезни. Вероятно, решил задержаться из-за проблем с патентом или контр-адмиралу нужен стал. А может, Анастасия его уговорила — когда еще они потом в столицу попадут?

Ольга Алексеевна поморщилась. Если правдиво последнее предположение мужа, то к будущей невестке любви со стороны женщины это не добавит. Впрочем, сейчас тревога за сына пересиливала все.

— Значит, надо ждать письма, — сказала она. — Когда придет — тогда и узнаем.

— Придет не раньше чем через три недели, — пожал плечами Сергей Александрович. — А может и поболее ждать придется. Почта из Петербурга идет долго, на станциях перекладывают мешки без большой охоты, сама знаешь.

Он подошел к жене и положил руку ей на плечо. Ольга Алексеевна подняла на мужа глаза, и он вдруг заметил, что прическа у нее другая — выше и мягче прежнего. Но ничего не сказал об этом, лишь одобрительно кивнув — коротко, без слов.

Вечером