— Да, отправила Алексашку за ним, — отвечала жена.

— Всё будет хорошо, — сказал я, обнимая жену.

Я всё ещё был обнажённым — не удосужился даже портки надеть, — и вдруг мой организм возжелал того, что обычно бывает у мужчин, как это ни странно, с похмелья. В прошлой жизни я читал одну статью, в которой объяснялось, почему мужчины рьяно ищут близости с женщиной после обильного возлияния.

Писака утверждал это даже с относительно научной точки зрения: организм, получив большую дозу яда в виде алкоголя, будто бы решает, что приходит пора умирать. А раз нужно умирать, то срабатывает инстинкт самосохранения — точнее, размножения, — и организм требует срочно оставить потомство. Ведь именно для этого природа и создаёт нас — чтобы мы плодили жизнь дальше.

— Недосуг мне, уж прости. Волнуюсь я за Алексея, — выпорхнула из моих объятий жена.

Принуждать женщину к близости — это для меня неприемлемо. Так что придётся бороться со своими желаниями. Сделаю-ка лишних пятьдесят отжиманий, пресс покачаю — гляди, и уйдёт срамное желание. А там и похмелье. Хотя тут бы капустного рассола.

А вот то, что жена моя прикипела к нашему подкидышу, — это радует. Ведь я тоже, хотя и прекрасно понимаю, что это не мой сын, питаю к нему чувства столь же высокие, как к собственному. Алексей — мальчик смышлёный, с живым взглядом, и в нём есть та самая искра, которая когда-нибудь разгорится ярким пламенем. Может, он и не продолжит мой род по крови, но по духу — вполне может стать моим наследником.

Я вышел на галерею, вдохнул морозный воздух. В голове понемногу прояснялось. Впереди — много дел: и с кораблями, и с оружейными мануфактурами, и с Аляской, и с Русской торгово‑промышленной компанией. Много чего нужно сделать, пока не начнется Северная война.

И то, что она будет, сомнений нет никаких. Нам нужно «прорубать» это «окно в Европу».

Глава 8

Яссы

21 января 1684 года.

Великое русское посольство на переговорах с турками в городе Яссы было представлено весьма знатными особами. Пётр Иванович Прозоровский, назначенный главой русского представительства, считался восходящей звездой при дворе Петра Алексеевича. Умный, знающий пять языков, обходительный, манерный по-европейски.

Он действовал, как неплохой дипломат, прекрасно понимая, что выпал шанс, упускать который нельзя. Так что вел переговоры осмотрительно: как‑то незаметно обходил все подводные камни, искусно лавируя между множеством противоречивых интересов и России и османов и даже учитывал настроения и мнение цезарцев.

Многое решается для будущего самого Петра Ивановича. Не так уж легко оказалось пробиться к царю, хоть тот и юн еще. При этом Прозоровский, конечно же, опирался на свою семью, которую долгое время недооценивали. Однако оказалось, что князья Прозоровские отличались редкой прозорливостью и умением просчитывать последствия своих шагов на много ходов вперёд.

И вот уже Пётр Прозоровский в иерархии, что выстраивал государь в своем окружении занимал место практически наравне с Лефортом, а может, и выше, такое, как у Егора Ивановича Стрельчина.

Петр Иванович прочно вошёл в ближнюю свиту Петра Алексеевича, и это не осталось незамеченным. Некоторые придворные начали подумывать о том, что стоит внимательнее присмотреться к клану Прозоровских. Возможно, именно они могли составить реальную конкуренцию могущественной коалиции Ромодановских и Матвеева — двух столпов нынешней русской политики.

Но чтобы хоть как‑то подвинуть Матвеева, прибравшего к рукам всю казну и возможности распоряжаться деньгами; или Ромодановских, фактически контролировавших армию, требовалось предпринять что‑то действительно весомое. И назначение Петра Ивановича Прозоровского главой русского посольства на переговорах с турками стало именно таким деянием — тем самым шагом, который мог привлечь внимание государя не только к самому Петру Прозоровскому, но и ко всему его клану.

Однако рядом с Прозоровским находился и другой выдающийся дипломат — Фёдор Алексеевич Головин. Несмотря на свои тридцать три года, он обладал солидным опытом: участвовал в переговорах с поляками и цесарцами, ранее выполнял дипломатическую миссию в Швеции. Более того, ему доводилось общаться и с восточными народами — в частности, он успешно договорился с калмыками о прекращении набегов на Астрахань и их переходе этого кочевого народа под руку русского государя. Это делало Головина ценным специалистом, способным учитывать самые разные нюансы международной политики.

Был в составе посольства и ещё один человек, который несколько выбивался из общего ряда — Лев Кириллович Нарышкин. Разумеется, Нарышкины не могли оставить без внимания столь важный момент, как заключение договора с Османской империей. Их влияние при дворе было велико, и присутствие Льва Кирилловича в Яссах подчёркивало значимость переговоров для всей русской элиты. Но он был так, никак. И сам понимал, что не стоит лезть в то, в чем не понимаешь. И это уже была высокая мудрость, заслуживающая уважения.

И сейчас Прозоровский, который уже собирался направиться в дом, где проходили переговоры явно нервничал. Петр Иванович был вынужден уделить внимание австрийскому послу, который приклеился, как банный лист. Но лист можно водой смыть, а вот Бернарда Таннера вряд ли.

— Господин Таннер, я высоко ценю ваш вклад в общее дело победы над турками, но определённо не могу понять, почему ваш император так себя ведёт, — заметил Пётр Прозоровский в разговоре с австрийским послом.

В Яссах инкогнито, хотя, по сути, все об этом знали, даже турки, находился австрийский посол Бернард Таннер. Первоначально он направлялся в Москву, но, узнав о предстоящих переговорах между русскими и османами в Яссах, решил вмешаться. Его целью было не допустить заключения каких‑либо сепаратных соглашений, способных изменить баланс сил в регионе.

Таннер был крайне возмущён тем, что русские вообще согласились на переговоры. По его мнению, они должны были присоединиться к общей христианской армии и уже весной, буквально через месяц, нанести сокрушительный удар по турецким полчищам. Однако после обстоятельных объяснений богемец на службе императора начал задумываться: а не стоит ли ему самому перейти на службу к Петру Алексеевичу?

Бернард Таннер был редким дипломатом — едва ли найдётся ещё десяток таких, кто объездил всю Европу и знал подноготную каждого европейского двора. Его опыт был огромен, а связи — обширны. Но не сказать, что это сильно ценилось при дворе Карла Габсбурга. Там и вовсе считали, что богемец должен быть счастлив тому, что имеет, ибо… богемец и еще явно же протестант, пусть и говорил, что это не так.

Император Леопольд однажды прямо сказал ему:

— Вы сослужили неплохую службу, Таннер, но ваше стремление восхищаться