несколько секунд. Но я хотел «потанцевать», немного фехтования по правилам, со всеми этими терциями, плие и квартами. Получилось, не проиграл и в этом.

Я подошел к Лефорту и протянул руку.

— Нет зла. Предлагаю дружбу. К чему ссориться, если есть цель — величие нашего государя и нашей России. Ведь Россия, Франц, тебе стала второй родиной? — сказал я.

— Так и есть, вторая родина, — сказал Лефорт, пожимая мою руку.

Ну а потом был пир, опять возлияния, которых я с успехом избежал. Не хотел алкоголя. Так что скучал. Но поел вдоволь.

Скоро, напомнив Петру Алексеевичу и даже позволив себе указать и Федору Юрьевичу Ромодановскому, ставшему что-то вроде няньки для царя, что завтра у государя занятия, откланялся.

И без того, чтобы завоевывать дешевый авторитет у царя через хмельные шуточки, после дуэли, я стал еще более близким человеком царю. Он меня слушает. Иначе пил бы уже не клюквенный и смородиновый морсы, а вино.

— Я победил! — сказал я Аннушке, как только вернулся домой.

— А то я не знаю. А то иначе могло быть, — сказала она, целуя.

— Детки спят?

— Уложила, добрые нынче мамки и няньки, справно помогают. Так что… — Анна игриво посмотрела на меня.

А потом, неожиданно, но желанно, с нее слетел шелковый халат и…

— Моя ты хорошая. Уже готова, — сказал я, жадно рассматривая обнаженное тело любимой и даже немного смущая ее.

Глава 7

Москва.

17 декабря 1683 года.

Чувствую себя каким-то партийным работником, который ездит по различным предприятиям и участвует во всех партсобраниях. Казалось бы, дело необходимое и нужное, но что-то меня всё это напрягает — эта бесконечная череда встреч, докладов, споров, уговоров.

Хотя сейчас, находясь на собрании Стрелецкого торгово-промышленного товарищества, я прекрасно осознаю всю важность того, что уже сделано, и понимаю, насколько необходим нам стратегический план развития. Так что как бы не было затянуто собрание, нужно говорить и много. Когда еще получится встретиться. Тут с одного моего поместья пол Калугой нужно добираться не один день, поездов нет, самолеты — сам удивляюсь — не летают.

Доклады прозвучали, я взял слово.

— Нынче предлагаю переименовать, наделить иным именем наше с вами собрание, — произнёс я, оглядывая присутствующих. — Мнение моё таково: не токмо стрельцы нынче участвуют в нашем товариществе, но и многие иные. Вот, господина Антуфьева, Никиту Демидовича, нынче приняли, — и я указал на левую сторону стола.

Промышленник Антуфьев приподнялся и отвесил поклон всему честному люду. Стрельцы — а скорее уже не стрельцы, а промышленники — закивали головами, оценив такой жест. Демидовича все считали заносчивым, гонорливым выскочкой, но при этом — человеком дела. Если он поклонился, то это тут же было оценено и приято приемлемым. Вот так и нужно, чтобы поклон человека ценился.

Долго мне пришлось общаться с этим промышленником, который в реальности получил фамилию Демидов и стал родоначальником великой династии промышленников. Запустив два завода буквально недавно и готовясь запустить ещё три — и все на Урале, — Антуфьев было дело возомнил себя небожителем.

Приехал с Урала весь в шелках да в соболях и давай сорить деньгами в Москве и в Немецкой слободе. Особенно в Немецкой слободе, где он и немцев зазывал, поил их и одновременно рекрутировал к себе на службу.

«Немчура, собирайся вся и подавайся ко мне на Урал! Будешь там как сыр в масле кататься, ничего не делать, только лишь смотреть, как выплавляется русское железо и чугун!» — так, по слухам, он говорил, размахивая кошельком.

Ну да, конечно… Главное ведь — завлечь немцев, чтобы они составили рабочее ядро на заводах. А уже то, что они оттуда могут и не вернуться — ни к себе на родину, ни даже в Москву, — об этом, конечно же, Антуфьев умалчивал.

Мало того, он ещё решил, что имеет право переманивать людей с наших железоделательных мануфактур в Москве. И узнал я об этом только тогда, как мой брат Степан пришёл жаловаться уже от всего стрелецкого сообщества: мол, Антуфьев обещает вдвое больше денег, жильё и сразу двух баб подарить тому доброму мастеру, который поедет с ним на Урал. Подарок в две бабы был оценен особенно. Православные, мля.

Так что одновременно Антуфьева и уважали — ведь немыслимое дело: уже два завода имеет и скоро будет иметь больше, возвысился неимоверно, да и сам государь ему шапку свою соболиную на голову надел. Но с другой стороны, любое сообщество не терпит подобных выскочек.

Так что я работаю над тем, чтобы, и Антуфьева немного придержать, сбить с него спесивость, наладить взаимодействие между другими промышленниками, чтобы не было разобщённости, а была бы общая цель.

— Так что, други мои, назовёмся мы Русской торгово-промышленной компанией? — спросил я, обводя взглядом зал.

Вопрос, безусловно, был важен. И теперь Стрелецкая корпорация перестала существовать как замкнутая гильдия — и это означало, что её ядро уже не будет исключительно стрелецким. Напротив, новое название открывало путь для других промышленников.

Мы согласились включать новых членов, устанавливая, во‑первых, имущественный ценз, а во‑вторых, оставляя этот вопрос на рассмотрение специальной Исполнительной Избы — органа, который будет функционировать постоянно и решать многие вопросы: от жилищно‑бытовых до промышленных, а также разбирать споры между самими ремесленниками.

А после был основной доклад Собакина. Нудный, с цифрами, с примерами, с бесконечными таблицами и выкладками. Такой нужный, но до крайности скучный. А люди-то уже на третьем часу заседания ждали, когда их пригласят к столам. Ведь накрыты были такие пиршества, что у некоторых не мозг работал, а лишь было обильное слюновыделение — невольное, неудержимое, почти животное предвкушение.

Для меня, человека, который уже был знаком со всеми цифрами, да и помогал составлять Собакину доклад, главное было то, сколько в итоге за последний год получилось заработать. Цифра в 335 000 рублей казалась астрономической, невозможной. Как только она прозвучала в зале заседания, проходившего в моей московской усадьбе — которую я отдал под нужды корпорации, — все ахнули.

Это как сказать, что фирма, открывшаяся два года назад вдруг заработала миллиард долларов. Да чего уж там… сильно больше. Немыслимо.

На секундочку: бюджет Российской империи — а такого понятия хоть пока ещё и не введено, но Матвеев потрудился и посчитал примерную прибыль всего государства — составляет 1 720 000 рублей. Тоже, между прочим, не такая уж и маленькая сумма по нынешним временам. Так