было чем его кормить. Ну и, разумеется, внедрение новых продуктов, сельскохозяйственных культур, на которые я делал особый акцент.

— Всё, утомился я, — сказал Матвеев, прочитав очередной доклад одного из моих управляющих. — Поступим так: я доложу, что сам поездил по твоим землям и всё подтвердилось. А ты скажешь, что я не кого‑то прислал, а лично рассматривал все бумаги.

Я, разумеется, подтвердил, что так и скажу. Тем более что так оно, по сути, и было.

— Думаю, надо бы послать твоих людей в монастыри, — задумчиво произнёс боярин. — Они у тебя справные, воно какие доклады на бумаге пишут. Вот и пусчай разберутся. А уж правами и силою их наделим.

— Желаешь заставить церковников на своих землях вести доброе хозяйство? — догадался я, к чему клонит Матвеев.

— Столько земель обработанных, а монастырские угодья в запустении. Пускай монахи хоть бы занялись пчеловодством. Мёд и воск — то, чем Россия всегда славилась и что мы можем выгодно продавать англичанам, — выдал свою мысль Матвеев.

Разве же я мог не согласиться? И это я ещё молчу о том, что секуляризация, то есть отъём церковных земель, — процесс неотвратимый. Без этого серьёзную аграрную промышленность просто не построить. Либо же нужно заставлять монастырских людей работать так, чтобы их земли стали высокопродуктивными. Но церковники, при всем уважении, ретрограды непробиваемые.

Мне, например, абсолютно безразлично, у кого именно будет находиться земля и кто будет получать с неё прибыль. Главное, чтобы земля эта родила достаточно — и на продажу, и чтобы прокормить собственных крестьян. И чтобы эти крестьяне не ввергались в полную нищету.

Ну а что касается отмены крепостного права — конечно же, это весьма серьёзный вопрос. И на данный момент я бы не стал его поднимать. Нет, разумеется, я за всё хорошее и против плохого. И крепостное право считаю безусловно тормозом для развития России. Однако если подходить к вопросу рационально, то сейчас его рвать нельзя.

Сперва нужно создать такой объём промышленности, для которого начнёт не хватать рабочей силы. И вот тогда уже нужно будет постепенно, примерно как и было в реальности, но с куда меньшей разбежкой по времени, принимать ряд законов.

Так, сперва можно будет объявить о законе, который был бы сродни «закону о вольных хлебопашцах». Это когда помещикам предоставлялась бы не просто возможность, но едва ли не нравственный призыв к тому, чтобы они освободили крестьян.

Конечно, подобный закон вряд ли окажет масштабное влияние — может, если только тысяч сто крестьян и освободят, включая всех моих, которых я бы первым делом отпустил на волю и поставил бы их на договорную основу, с чётким расчётом и взаимными обязательствами.

После этого я бы принял реформу по принципу Киселёва или инвентарную — чтобы чётко определять и количество дней барщины, и размер выплат, и условия труда. А главное — я бы законодательно закрепил право крестьян заниматься бизнесом, вовлекаться в коммерческие дела, открывать лавки, брать подряды, торговать на ярмарках.

По крайней мере, в иной реальности подобный закон дал возможность многим крепостным крестьянам заняться коммерцией, производством, зарабатывать деньги и даже становиться состоятельными людьми.

Правда, был, конечно, и перегиб: случалось, что какой-нибудь предприимчивый крестьянин зарабатывал в десять раз больше денег, чем тот помещик, который им условно владел. И это порождало недовольство, споры, а порой и открытые конфликты.

В таком случае я бы ввёл имущественный ценз. К примеру, если крестьянин имеет возможность себя выкупить, заплатив пятикратный размер годового оброка своему помещику, то помещик не имел бы права ему отказать. Норма эта, конечно, может вызвать некоторое негодование среди дворянства, но не настолько серьёзное, чтобы произошли какие-то катаклизмы, бунты. Всё же закон — не произвол, а порядок.

Так что работы в этом направлении ещё много — и политической, и хозяйственной, и даже нравственной.

— Но всё, будем расставаться с тобой, боярин Стрельчин… На свадьбу сестры своей хоть позовёшь? Родня из дворянского роду Аксёновых добрая. Ты правильно выбрал, сменил жениха для сестра. Родня небогатая, а ты уже и при серебре. Так что в том поможешь им. Но она дворянская, и многочисленная. Укрепляешься ты, Егорий Иванович. Боевых людей у тебя будет скоро больше, чем у кого из бояр, — сказал Матвеев, поправляя перчатку.

— Артамон Сергеевич, не у меня будут эти люди, а у России. Что же мне ещё нужно сделать, чтобы доказать, что служу только лишь нашему Отечеству и государю нашему? — ответил я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

— Экий пострел! Признания возжедал. Ты много сделал, но не жди славы, а делай, — усмехнулся Матвеев, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — Сколь я уже служу государям и Отечеству нашему, а всё едино многие думают, что я лишь мошну свою набиваю. О тебе тако ж говорят. Иные видели большой обоз, что уже скоро придет в Москву. Сказывали, что нет ему конца и края. И что ты уже много золота прикопал. Вот так…

— Как же… прикопал. И я знаю, что если набиваешь, то не так, как это бы делал иной, — сказал я и тут же поймал на себе жёсткий, почти колючий взгляд Матвеева.

— А я ведаю, кому ты заплатил, кабы присматривал за мной, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Хочешь, чтобы я его на кол посадил? Не играй супротив меня, Стрельчин.

— Я услышал тебя, боярин, — ответил я, выдерживая его взгляд без дрожи, без суеты.

Он кивнул, развернулся и ушёл, шурша черным плащом. Прям таинственный весь такой… Я же отправился домой и практически сразу лёг спать. Всё-таки вставать нужно будет рано — завтра состоится дуэль, в которой я непременно должен одолеть своего противника. А учитывая то, что вся Москва, Преображенское, даже Коломна и Серпухов — все знают, что будет дуэль…

Как бы это не превратилось в массовое зрелище. И уж точно нельзя лицом в грязь упасть. Нельзя допустить, чтобы моё имя стало предметом насмешек или пересудов.

Рассвет едва пробивался сквозь туман над Яузой. Место для дуэли выбрали у старого причала — ровная площадка, окружённая голыми деревьями, с видом на мутную воду. Тут же был холм, на котором могут располагаться зрители.

Пётр Алексеевич, облачённый в тёмно‑зелёный камзол с золотыми пуговицами, стоял в нескольких шагах от барьера, скрестив руки на груди. Чуть удалось его уговорить шубу соболиную накинуть. Ну не в какую