ни за что, — проговорила Тая и все-таки присела на корточки. — Понимаешь, убили за надпись на плакате. Это же зверство…

— Ты потом поймешь. — Веки стали слишком тяжелые, и отец закрыл глаза. — Когда лес рубят, щепки-то летят.

— Это же не щепки, — язык с трудом двигался во рту, словно бы это Тая была пьяной вусмерть. — Это же люди.

— Разницы никакой, — выдохнул отец ей в лицо.

Тая отпрянула — смесь запахов выдохшегося бухла, жирной закуски и больного тела ударила ей в нос крепче любого кулака. Хотя ее-то никогда и не били толком.

— Отойди от него, — попросила Груня. — Не надо, он же не понимает ничего…

— Обе… Обе пошли, — пробормотал отец в ответ, опуская поросший седой щетиной подбородок на грудь. — Не нужны мне. Я уже решил. Завтра. Завтра объявлю, никуда не денетесь…

Тая отползла к ногам Груни, прижалась к ним спиной. Задрала голову и посмотрела на нее так — снизу вверх. Зрачки у той расширились, нос обострился в клюв. Орлан, готовый защищать свое гнездо. Правда, от кого?

— Игорь, если ты это сделаешь, я от тебя уйду. И Таю заберу с собой, понял? — процедила Груня притихшему отцу куда-то в макушку.

Тот издал в ответ неразборчивый смешок:

— Из зимовья-то? Некуда. Некуда уходить будет.

И снова то ли засмеялся, то ли булькнул. Тая видела, как он пытается расстегнуть еще одну пуговицу. Как сбивчиво и хрипло дышит. Как опирается на пол свободной рукой, и локоть руки этой дрожит.

— Пойдем, — позвала Груня.

Тая с трудом поднялась, отступила в глубину коридора. Отец остался сидеть на полу, неловко вытянув ноги. Он дышал все тяжелее. Хрипел все громче.

— Сейчас я позвоню Леве, — проговорила Груня, отводя от него искаженное отвращением лицо. — Пусть приезжает, пусть уговаривает его лечь в рехаб. А мы пока свалим отсюда.

— А если он правду говорит? — не узнавая свой голос, спросила Тая.

Они стояли в темноте так близко, что почти соприкасались носами. От Груни пахло вином и тяжелым парфюмом. От Таи — перепуганным потом.

— Что не отпустит нас? — Груня положила тяжелую ладонь Тае на плечо.

— Нет. Что завтра он объявит, — Тая сглотнула и договорила: — Зимовье. Что завтра он объявит зимовье.

Отец начал заваливаться на сторону. Тая увидела это боковым зрением, но повернуться и посмотреть честно не смогла. Вцепилась в Груню, зашептала горячо:

— Что, если он завтра это сделает? Он же сказал, что сделает, слышала? А если он сейчас вырубится, то мы сможем упечь его в больницу, оттянем на время. Надо просто подождать. Он сам не согласится. Если в сознании будет, так?

Груня сощурилась, обдумывая, потом кивнула. Хрип становился все надрывнее.

— Партийцам зима не нужна, — медленно сказала Груня, оттесняя Таю вглубь квартиры. — Это Игорь фанатик. Без него никакого зимовья не начнут.

— Значит, просто немного подождем, — громко, лишь бы заглушить отцовский хрип, ответила ей Тая, отступая к спальне. — И сразу позвоним Леве.

— Иди, я с ним побуду, — одними губами проговорила Груня, все крепче запахиваясь в шаль.

Теперь она была скорбной птицей. Грифоном каким-нибудь. С длинной голой шеей. Тая схватилась за косяк двери в спальню, перетащила себя через порог, швырнула на кровать. Под подушкой лежали наушники, Тая засунула их глубоко внутрь раковин, сморгнула набежавшие слезы, выбрала альбом «Nevermind» и позволила Курту заглушить отцовский хрип: «I’m so happy ‘cause today I found my friends They’re in my head I’m so ugly, that’s okay, ‘cause so are you broke our mirrors»[8].

Груня растормошила ее посреди бесконечного «yeah». Тая разлепила глаза, села на кровати, опустила ноги на ледяной пол. Груня говорила ей что-то, некрасиво раззявя рот.

«Он не дышит», — прочитала Тая по ее губам с размазанной помадой.

Он не дышит. Он не дышит. Они подождали, и вот он не дышит. Надо было подождать, чтобы он перестал. Перестал. Тая вынула наушники и отбросила от себя. Курт еще кричал, обращаясь в белый шум.

— Он не дышит. Он не дышит. Он не дышит, — все повторяла и повторяла Груня.

Тае хотелось ударить ее по лицу, лишь бы она заткнулась. Без отцовского хрипа квартира выстудилась тишиной. Нужно было разорвать ее. Нужно было закричать, но крика в Тае не было. Она набрала Леву, тот ответил почти сразу.

— Он не дышит, — повторила Тая вслед за Груниными губами. — Он больше не дышит.

Лева сбросил вызов, ничего не ответив. От отделения партии до дома ему было ехать минут пятнадцать под вой сирены, разгоняя случайных прохожих, вдавливая другие машины к обочинам. Пятнадцать минут — это еще три песни. Тая отыскала наушники и вернула их на место. Пока Курт рычал ей прямо в мозг про бухло, одиночество и боль, Тая лежала закрыв глаза. Как бы громко ни было вокруг, без папиного хрипа воцарилась тишина. Выстуженная, как зимовье, которому теперь не суждено было начаться.

Шесть

Смотреть, как Нюта лежит лицом к стене и дышит с присвистом, было практически невыносимо. Тая перемещалась по комнате — то на подоконнике посидит, то в кресло рухнет, то приблизится к кровати и застынет так, чтобы не выдать своего приближения, но все-таки выдать. Вдруг Нюта отреагирует? Вдруг глянет через плечо? А если еще и повернется, то, считай, победа.

Но куда там. Она лежала и дышала, тихонько свистя при этом. Тая никак не могла понять, откуда этот звук. Как она его издает? Зачем? Множество пустых вопросов роилось в голове, только бы не думать о главном. Кажется, своими неловкими интригами они не только не привели дело к результату, но по ходу движения еще и поломали парочку жизней. Радионова, как минимум. Левину, как максимум. И Нютину, вероятно, тоже.

— Хочешь, чаю заварю? — осторожно спросила Тая, склоняясь над постелью.

В ответ только свист на вдох и на выдох.

— Слушай, мне скоро на смену надо идти, а ты не ела ничего уже два дня и не вставала почти сутки. Короче, я не знаю, как тебя тут одну оставить, вот.

Свист. Свист.

— Давай ты сейчас пойдешь умыться, а я пока пожарю яйца. Груня вчера передала десяток. Свежие, прикинь?

Свист. Свист.

— Нет, ну серьезно, так нельзя же.

Свист. Свист.

Тая закусила губу, постояла еще немного и пошла на кухню. Авось запах яичницы смотивирует восстать из мертвых. И пока копошилась со сковородкой, все прислушивалась, не скрипнет ли матрас, даже обожглась о горячий сковородный бок, но матрас так и не заскрипел. Тая села за стол, поставила сковородку на деревянную подставку и стала есть прямо