и Тая тут же узнала ее голос. — И сейчас у здания центрального отделения Партии холода проходит одиночный пикет моей подруги Светланы, две недели назад ей диагностировали замерзшую беременность, этот синдром связан с наступающим в нашей стране зимовьем…

Лика не договорила. Через весь кадр к стоящей у ограды Светлане потянулась рука в белой форменной куртке.

— Плакатик уберите, — попросил ее холодовик. — И камеру выключайте скоренько.

От этого «скоренько» почему-то стало жутко. Тая вцепилась в телефон до побелевших костяшек, и все равно они были живей, чем равнодушное лицо холодовика.

— Камеру выключайте, — повторил он, заслоняясь одной рукой, а второй вырывая ватман из рук Светланы.

— Нет запрета на одиночные пикеты! По какому праву? — звеняще спросила она. — По какому праву вы?..

— По распоряжению партии, на!

— Что у нас тут?

К первому холодовику присоединился второй, его видно не было, но именно он схватил Лику за руку. Она зашипела от боли, но телефон не выронила, просто картинка съехала вбок.

— Я журналистка, отпустите немедленно! — закричала она. — У меня есть удостоверение.

— Слышь, удостоверение у нее, — хохотнул еще один мужчина, возникший рядом со Светланой. — Сейчас все документики проверим, не спеши.

Он схватил ее запястье и легко вывернул руку за спину. Тае показалось, что она слышит хруст. Света охнула и согнулась. Лика вывернулась из хватки того холодовика, что держал ее, и перевела камеру прямо на него. Балаклавы на нем не было. Русые брови, большой нос, глаза сероватые, на щеке царапина — видимо, побрился неудачно.

— Фашист, — выплюнула Лика ему в лицо.

Тот оскалился абсолютно по-волчьи, прорычал даже как-то ласково:

— Ах ты сука!..

И ударил ее в полную силу. Телефон отлетел в снег вместе с очками в тяжелой черной оправе, картинка перекувыркнулась и стала транслировать сугроб и тупые звуки ударов. Тая снизила громкость до нуля. Через сугроб в кадре потекла кровь. Курт хрипел: «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right»[6]. И еще. И еще. Трансляция закончилась. Видео началось заново. Снова Светлана стоит у здания папиного офиса. Снова держит в руке ватман с корявой надписью. Снова в кадре появляется рука первого холодовика.

— А можно как-то потише? — Груня ворвалась в комнату на третьей итерации и песни, и видео. — Я вообще-то пытаюсь работать. — И осеклась. — Что там?

Тая не стала отвечать. Сунула в руки Груне телефон и вышла в коридор, из него в прихожую, из нее в подъезд, а там и до пожарной лестницы два шага. «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right», — гремел в ушах Курт, оставшийся в спальне, где Груня сейчас смотрела, как трое холодовиков забивают двух девочек-активисток: журналистку и неслучившуюся мать.

Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права, дорогая Тая. Это не случайность. Это вседозволенность. Это новая норма. Ты знаешь, что это так. Ты знаешь, кто в этом виноват. Снаружи сыпал снег, ничего нового. Снаружи мело и задувало. Тая даже не пыталась закурить, слишком дрожали руки.

С верхотуры их этажа она видела, как к дому подъезжает отцовская машина. Водитель открывает ему дверь, помогает выбраться. Отец — маленький человечек посреди заснеженной парковки, шатается то ли от ветра, то ли опять напился. Водитель ведет его под руку к двери подъезда. «Things have never been so swell, I have never failed to feel — Pain, pain, pain, pain, pain»[7], — допевает в голове Таи ее личный Курт. Она дождалась, пока зашумит лифт, затопают шаги. Уверенные водители, обступающие отца. И только когда водитель открыл дверь служебным ключом, затащил папу в квартиру и вышел, чтобы проделать весь этот обратный путь по громадине дома к машине, Тая отлепилась от ледяных поручней и пошла домой. Дома кричала Груня:

— Ты вообще понимаешь, что вы творите?

Она развела руки и стала похожа на грозную хищную птицу. Орлана какого-нибудь. Очень злого орлана. Даже не так. Орлана, перепуганного до злости. Отец ничего ей не отвечал. Он прислонился к стенке и пытался справиться с пуговицами на пальто. Пальцы его почти не слушались. Тая застыла на пороге, дверь неловко стукнулась ручкой о стену подъезда.

— Дочка, помоги, — попросил отец, с трудом концентрируя взгляд на Тае.

Она не пошевелилась. Тело не особо-то и слушалось. Отец. Ее папа. Умный, смешной, ворчливый, надоедливый папа. Пьяный до мутных глаз папа. Пьяный до бессильных рук папа. Папа, от имени которого холодовики избивают любого, кого захотят. Папа. Ее папа.

— Дочь, помоги, говорю.

Тая посмотрела через него на Груню. Та отвела глаза, отпустила стены, которые, кажется, держались только на ней, и обняла себя шалью.

— Дверь закрой, — попросила она. — А то сейчас с попкорном соберутся.

Тая послушно дернула на себя ручку, щелкнула замком.

— Эту слушаешь, значит, — очухался отец. — А я для тебя что? Место пустое?

Во рту стало тухло. Тая молча обогнула отца, молча же поравнялась с Груней. Встала рядом. Что делать дальше, понятно не было. Уйти к себе, наверное. Только ноги не шли.

— Спелись, — мерзко осклабившись, протянул отец. — Мать свою забыла совсем. Теперь меня не признаешь?

— Господи, Игорь, ты когда так опуститься успел? — Груня смотрела на него почти с сожалением, как на зацветший плесенью помидор, забытый в холодильнике. — Я и не думала, что так быстро это.

Отец тупо уставился на нее, закрыл глаза и открыл. Дернул на себя ворот пальто. Пуговица со скрипом отлетела и упала ему под ноги.

— Опустился, говоришь? — переспросил он, медленно съезжая по стене на пол. — Опустишься тут, когда ни один пес не хочет на себя ответственность брать. Все сам, все сам. А они, ублюдки такие, только переспрашивают…

Он бормотал все несвязнее. Нужно было поднять его и дотащить до дивана, пусть отсыпается. Но прикоснуться к нему было страшно. Вдруг он уже холодный и колючий, как старый сугроб? Как холодовик. Вдруг от папы в нем уже ничего не осталось?

— Девки эти? Вот чего они полезли? Весна им нужна! Это пока вы молодые, вам весна нужна, — он с трудом приподнял голову и посмотрел на Таю.

Белки его глаз были желтыми, как свет в больничном коридоре. Захотелось кричать. Тая дернулась было к нему, но Груня схватила ее за локоть. И Тая осталась стоять. Почему-то осталась стоять. Послушалась. Не смахнула с себя чужую руку. Или в этот момент, именно в этот, рука Груни стала единственно родной?

— Весна, — отец уронил голову на грудь. — Глупость какая… Не нашенское. Глупо. Зачем?

— Но они же их