подняться. Диван был слишком мягкий и скрипучий, абсолютно не подходящий для комфортной жизни. Как и весь дом. Как и все они. Просто картинка, ничего живого. Таю мутило от голода и мыслей. Даже голова кружилась.

— И мы что, теперь будем просто смотреть, как он умирает?

Груня отступила на шаг.

— Или как убивает все живое вокруг.

Эта фраза повисла между ними, сгустилась, как отравленный дым, — не отмахнуться, но и вдохнуть глубже нет никакой возможности, тело сигнализирует, что нельзя, аларм, спасайся кто может. Тая еще могла. Она обошла Груню по широкой дуге, вернулась к сумке с грязными шмотками, вывалила их на пол в спальне, не разбираясь толком, сгребла что-то чистое с полки и выскочила из квартиры, на ходу влезая в пуховик. Груня ее не окликнула.

Тая шагала от громады дома, в лицо дул морозный ветер с мелкой колючей крошкой, но Тая его не чувствовала, так горели щеки. Она несла в себе литры кипятка, как несут его в черпачке, осторожно и плавно, лишь бы не плеснуть себе на ноги. Несла и думала, что обязательно разрыдается, но чуть попозже, когда окажется одна. И не в этом блядском морозе, на котором ее нутряной кипяток изойдется на пар. А ей нужно, чтобы был поток ослепительно горячий и ревущий. Чтобы смел и зимовье, и отца, и болезнь, и последние слова Груни, и ее изможденный вид. Только бы добраться до комнаты, закрыться и лечь лицом в пол.

— Ты чего как на пожар?

Никита сидел на кресле у окна, держа на коленях ноутбук. Весь такой сонный и лохматый. Даже на щеке еще не разошелся залом от подушки.

— А ты чего не на смене? — спросила Тая в ответ, захлебываясь своим кипятком.

— Так вечером же, — Никита виновато улыбнулся. — Заспался, жесть. И не завтракал еще, а ты?

Тая планировала подъесть что-нибудь мажорное из родительского холодильника, а может, и с собой принести баночку мудреного паштета, сыра с благородной плесенью и самое дорогое — нарезку свежих овощей, чтобы сладкий перчик хрустел во рту. Расстелить на кровати покрывало, сварить кофе и валяться так до вечера. Пикник для тех, кто застрял в зимовье. Но вернулась с кипятком и ворохом вещей, часть из которых, кажется, даже не ее, а Левина, наверное, тетушка из клининга перепутала. Тая сменила перепотевшую футболку на чистую. Пока вылезала из воротника, словила заинтересованный взгляд Никиты, в ответ кольнуло не возбуждение, а раздражение. И сразу страх. Если сейчас закончить, то придется возвращаться домой. Вот тебе и независимость. Приехали.

— Не завтракала тоже, — выдавила из себя Тая. — Можем сходить куда-нибудь. Или ты дома хотел?

Никита уже не смотрел на нее, а отправлял сообщения, клацая по клавиатуре. Тая сглотнула еще одну порцию раздражения. Дождалась ответа:

— Да, пойдем бранчевать с ребятками, они как раз тут на углу сидят.

Вскочил, бросил ноут на кровать, сграбастал Таю в короткие объятия и пошел в душ, пока туда не выстроилась очередь. Тая села на краешек кресла, еще теплого чужим теплом, наскоро огляделась — комната тоже была чужая, она не выбирала сюда шторы, не клеила обои, не развешивала плакаты. Это был кусок жизни абсолютно чужого парня, которого она для чего-то выбрала своим на время. А теперь не представляет даже, как разделить с ним этот свой новообретенный кипяток. И с кем разделить, если не с ним.

Лева ответил на второй гудок:

— Срочно? Или я перезвоню через час.

Голос был уставший, но мягкий. Словно бы Лева успел улыбнуться, увидев ее имя на экране телефона. Интересно, как она у него записана? Тая? Таисия? Дочь босса? Причина всех бед?

— А через час ты будешь готов рассказать наконец, что мой отец болен и все летит в пиз…

— Перезвоню через час, — отчеканил Лева.

— В жопу иди со своим часом, — рявкнула Тая и отбросила телефон.

— Это ты с кем так нежно?

Из душа Никита вышел в трусах и полотенце, накинутом на плечи. Волосы на его груди слиплись в кудряшки. Абсолютно чужой мужик, подумала Тая, протягивая к нему руки. Бесконечно чужой мужик. Никита тут же оказался рядом, сел на пол около кресла и начал целовать Таины ладони, запястья, синие ниточки вен через тонкую до прозрачности кожу, все эти ее веснушки и родинки. Потянул всю ее на себя, перенес на кровать. Милый, но чужой. Зачем он? Снял с Таи мужскую футболку, даже не спрашивает чья. Откинул на пол, дальше она разделась сама. Губы у Никиты горячие, борода колет, но щекотно, язык влажный и тоже горячий, весь Никита — большой и горячий. Двигается плавно, без усилия. Всегда, но в ней особенно. Зачем он? Может быть, для того, чтобы не замерзнуть.

— На бранч мы, конечно, опоздали, — задумчиво проговорил Никита, когда они разлепились и остались лежать, потные и подрагивающие. — Может, и черт с ними?

— Не черти, — поморщилась Тая. — И жрать хочется ужасно. Сейчас оденемся быстренько и пойдем.

Никита послушно потянулся за трусами. Раздражение снова поднялось к горлу кипятковым варевом. Тая засунула себя в одежду, пригладила волосы и скрылась в коридоре.

— Пойду покурю, буду на улице тебя ждать.

Ей нужно было срочно продышаться. Морозом и дымом. Чем-то, что не пахнет чужим телом и сексом, который был тоже чужим, пусть и с ее участием.

Пока Тая курила, присев на низкую лавочку у подъезда, рядом успела возникнуть завернутая в три платка старушка. В руках у нее был пакетик с накрошенным хлебом. Старушка обошла площадку у дома по кругу. Вернулась к подъезду. Глянула на Таю, поджав губы, от этого линии морщинок стали еще глубже. Сейчас скажет про вред курения, подумала Тая, а я ее пошлю в ответ.

— Вы голубей сегодня не видали? — спросила старушка.

Тая даже дымом поперхнулась. Сглотнула горькое с трудом. Осмотрелась. Птиц нигде не было. Старушка подошла ближе.

— А вчера? — спросила она, выглядывая из платков. — Вчера видели?

Тая попробовала вспомнить, но не смогла. Кажется, голубей и правда давно было не видать. Или она просто не обращала внимание.

— Нету, — резюмировала старушка. — Голубушков нету, воробьев нету, синичек нету. Улетели, ангелы господни, нету никого теперь, мы одни остались.

И засеменила к подъездной двери.

— Как думаете, куда они делись? — спросила Тая ей вслед.

Старушка вынула из кармана связку ключей с деревянной птичкой вместо брелока, взвесила ее на узенькой ладони. Выдохнула чуть слышно:

— За весной полетели, небось. Да там и остались.

Таю в секунду пробрало до костей. Даже живот под ребра втянулся.

— А мы же как? —