придется дотронуться и вынуть из кожаного ботинка, казалось мыслью странной и нежизнеспособной.

— Там все распухнет, потом только если срезать.

— Ага, — Тая сделала вдох и выдох. — Но будет больно.

— Да уже, — слабо улыбнулся Лева.

Тая осторожно потянула шнурок за свободный край, развязала узел и обхватила ботинок двумя ладонями.

— Готов?

Лева дышал тяжело и шумно, по его лицу расползалась обморочная бледность. Он вскрикнул, когда Тая стащила с него злосчастный ботинок. Но коротко и сдавленно, словно не дал себе права заорать по-настоящему. Тая бы орала, тут без сомнений. Или отключилась бы уже.

— Ты совсем железный, да? — спросила она, усаживаясь на траву рядом. — Ноге пиздец полный, так и знай.

— Да я уже понял, — Лева облизнул пересохшие губы. — Меня хватит еще минут на десять, потом начну рыдать. Надо подмогу вызывать, короче…

— Сейчас отдышусь и пойду у хозяев спрашивать адрес. Вызову скорую.

— Адрес-то известен — Булатниковская улица, дом три. — Лева задумался. — Выходит, что дом четыре. Куда-то сюда. — И полез в карман пиджака за телефоном.

— Да откуда ты вообще знал, где меня искать? — наконец спросила Тая.

Лева медленно поднял к ней лицо. Кудряшки прилипли к вспотевшему лбу.

— Ты совсем дура? — то ли спросил, то ли понял он. — Игорь Викторович в курсе любых твоих перемещений. Ну, может, не лично он, но служба безопасности так точно. Это опасно теперь для вашей семьи — перемещаться без охраны.

— Бред, — только и смогла выдавить из себя Тая, щеки сразу стали огненными, и в желудке заворочалось. — Бред какой-то.

Лева не стал ее переубеждать, потыкал в телефоне, поднес его к уху, продиктовал адрес, откинулся обратно на бок машины, задышал с присвистом. Для злости сил не осталось, для сочувствия тоже. Тая просто приложилась к его горячему боку и притихла. С неба начало сыпать мокрым. Тая вытянула ладонь, поймала пару капель, поднесла к лицу. На коже медленно таял летний снег.

Лева пролежал в больнице два с половиной месяца. Смещенные кости собрали и укрепили титаном, но тот не прижился, началось воспаление, дошло до реанимации. Леву откачали, и к делу подключились папины врачи с три-дэ-принтером в арсенале. Дело пошло бодрей, но Лева совсем истощал, мучился болями и терял последние мышцы, с трудом поднимая тело с больничной койки для очередного подхода на ЛФК. Тая приезжала к нему по вечерам, таскала фрукты и сладости, усаживалась в кресло у окна и сидела, не зная, о чем говорить. Но сидеть уткнувшись в телефон тоже было тупо.

— Тебе больно? — попробовала она.

Лева пожал плечами. Он тогда лежал на растяжке — сломанную ногу пытались выпрямить перед фиксированием костей. Из голени торчали спицы. Выглядело это жутко. Тая сглотнула, отвернулась к окну. Из партийной палаты виднелся край серебряного бора за стеной дождя.

— Мне вообще никак, — признался Лева. — Столько обезбола вливают, что голова кругом идет. Легально обдалбывают два раза в день.

— Везет.

Лева хрипло засмеялся. И разговор закончился.

— А к тебе часто приезжают? — спросила Тая в другой день, похожий на прочие, как брат-близнец.

Леву тогда уже прооперировали первый раз, и нога лежала зафиксированная в охлаждающем боксе, словно отрезанная и упакованная в мини-холодильник.

— Кто?

— Ну, родные, — Тая замялась. — Семья, там. Девушка. Друзья, может.

Лева дернул здоровой ногой.

— На мою должность особо семейных не берут, — сказал он и не продолжил.

— Прямо вот никого нет? Так не бывает. Что, ответить сложно?

— Без комментариев, — и скорчил смешную рожицу.

Пока Лева лежал в отключке в реанимации, Тая все равно приезжала. Меняла воду в вазе — каждый раз в палате появлялись новые цветы. По их барскому очарованию — розы в тугих бутонах, то красные, то пепельные — Тая узнавала почерк Груни. Хмыкала, но ничего не говорила дома. Саму ее в больницу приводило чувство вины и яростные взгляды отца за столом в гостиной, где он отказывался с ней разговаривать.

За остаток лета и начало осени, пока шел мокрый снег, а на улицах то тут, то там вспыхивали стихийные митинги против новой идеологии зимовья, папа не сказал Тае ни слова. Только один раз, в вечер после возвращения из заброса, он схватил ее за плечи и встряхнул яростно, даже зубы лязгнули.

— Тебя бы там прирезали, идиотка! И по делом тебе было бы! — прорычал он.

Тая подумала — сейчас ударит. Но не ударил, просто ушел в кабинет, шарахнув дверью.

— Мальчик сильно поломался, — громким шепотом сказала Груня. — И виновата в этом ты.

— А нечего было ко мне приставлять мальчика вашего, — вполголоса ответила Тая, психанула и заорала так, чтобы папа в кабинете услышал: — Повернулся на зимовье своем идиотском! Сиди теперь и бойся, что тебя прибьют. А я при чем?

— При том, что ты его дочь, — вздохнула Груня.

После второй операции Лева стал веселей и даже согласился перебрасываться мячиком из разных углов палаты — от окна до постели и обратно. Мячик этот он должен был бесконечно катать сломанной, а теперь собранной заново стопой. Но Таю бесил скрип резины о полимерный пластик гибкого стабилизатора поврежденной ноги, так что она ловко выбивала его из-под медлительного Левы, забирала себе и часами швыряла, стараясь попадать Леве прямо в ладони, все равно вставать за ним приходилось самой.

— Что ты делаешь, когда я тут не торчу?

— Наслаждаюсь тишиной.

— Ужасно остроумно. Я серьезно, чем ты занимаешь дни?

— Работаю, конечно. Почту, знаешь ли, не обязательно сортировать и резюмировать с использованием ног.

— А еще?

— Читаю, например.

— Что именно?

— Это допрос?

— Да.

— Оке-е-ей, вот сейчас «Системные реформы климатического подхода»…

— Скукота. Это тоже работа, невозможно всегда работать. Что ты читаешь, когда не работаешь? Какую-нибудь нудятину, наверное, вроде «Искусства пофигизма»…

— Хорошо, недавно закончил Оруэлла перечитывать.

— Юморист из тебя так себе.

— Серьезно. А сегодня возьмусь за Замятина.

— И зачем тебе антиутопии, друг мой?

— Чтобы быть ко всему готовым.

Мячик выскользнул из рук Таи и запрыгал в сторону пустой кровати.

— Совсем не смешно.

— Я и не смеюсь.

Из больницы Лева переехал к ним домой. Почему не к себе — Тая не спросила. Комнат в квартире, которая никак не становилась похожей на дом, было много, пустовали они практически без дела. Папа торчал в кабинете или в офисе, Груня редко выходила из спальни, Тая пряталась у себя, переводила технические тексты, подсчитывая, сколько заказов нужно закрыть, чтобы съехать отсюда и затеряться где-нибудь в области.

— Лева, вы располагайтесь где сердце ляжет, — сказала Груня, взмахивая широкими рукавами домашнего халата.

Лева коротко кивнул, бросил сумку на пороге боковой комнаты для