сигаретами. Усталым телом стареющего мужчины, который провел день в закрытом помещении среди таких же мужчин, как он, и много возмущался.

— И я говорю ему, — чуть ли не с порога начинал горячиться папа, — Федя, я тебя знаю двадцать лет, чего ты передо мной-то хвост пушишь. А он ко мне по имени-отчеству, сука, вы, говорит, нарушаете уставной регламент. А мы регламент этот с ним на коленке писали в аэропорту, пока самолет из-за пурги не летел.

— Лысин твой мудак, — устало морщилась Груня. — А ты сначала в душ сходи, от тебя регламентом вашим несет, хоть топор вешай.

Папа отмахивался. Падал в кресло, закидывал ноги в полосатых носках на столик и продолжал вещать:

— Я ему говорю, Федор Евгенич, иди ты в жопу со своим регламентом. Иногда надо брать и делать. В свои руки брать, а не сопли тянуть, как он привык.

— Игорь, а ты уверен, что сейчас хорошее время для такой категоричности? — спрашивала Груня, нависая над ним. — Что людям это все нужно…

— Каким людям? — рассеянно уточнял папа.

— Что и следовало доказать, — отмахивалась Груня и шла разогревать еду, которую к ужину привозили из ресторана, но никто ее не ел, потому что Тая перебивалась фастфудом, а сама Груня не находила времени и желания ужинать в одиночку.

Тая в их перепалки не вступала. Ковырялась в руколе, разделяла вяленые томаты и рулетики креветок по разные стороны тарелки. У нее вот-вот должны были начаться каникулы. Последние зимние каникулы ее школьной жизни. Одноклассники мерялись дальностью перелетов, которые унесут их к теплым морям из морозной и грязной Москвы. Папа же соглашаться на поездку в лето не спешил.

— Хочешь, на Алтай махнем? — спрашивал он, утирая салфеткой усы. — Там сейчас мороз под сорок, горы аж трещат.

Тая закатывала глаза.

— Ну хорошо… А Байкал? Там и солнце, и лед прозрачный. Красота! На коньках можно будет…

— Я не умею на коньках, — напоминала Тая.

— А что ты вообще умеешь? — Папа начинал злиться. — На лыжах не хочешь учиться, на коньках не хочешь. На ватрушке и то отказалась!

Прошлой зимой они присоединились к корпоративному выезду на горнолыжный курорт. Партийцы прятались в теплых шале и пили горячее вино. Но самые активные все-таки вставали на лыжи и борды. Папа был среди тех, кто хвалил и призывал, но сам не участвовал. Тая огрызалась на него — если так здорово, то сам и катайся.

— Ну хоть на ватрушечке! — донимал ее папа, даже за руку тянул.

— Ватрушка — самый опасный вариант, между прочим, — заметила Груня. — Едет быстро, не поддается управлению, переворачивается на скорости. Шею сломать как нечего делать.

Папа фыркнул, мол, ханжа, но отстал.

— На этой твоей ватрушке, — вспомнила Тая, отодвигая от себя тарелку с салатом, — еще нос тогда сломала какая-то киса навороченная. Кажется, твоего Лысина как раз. Крику было, кошмар. Столько денег на пластику — и все зря.

Груня засмеялась и налила себе еще вина.

— Я бы тоже съездила к морю, — добавила она. — Просто неделю побыть в тепле. Зима бесконечная в этот раз.

Папа откинул вилку. Та с лязгом упала на пол.

— Не семья, а нацпредатели. Зима им не нравится. А вот! Такая нам Родина досталась, гордиться надо, а не к морю сбегать.

Груня закатила глаза:

— Господи, Игорь, я иногда думаю, что ты слишком заигрался в эту вашу национальную идею. И в бытовое пьянство. Иди спать уже.

Обычно Тая уходила раньше, чем их перепалка становилась скандалом, такое случалось все чаще. Возвращалась к себе в комнату. Там ждали наушники с шумоподавлением всего, кроме надсадного голоса Курта: «Rape me, rape me, my friend, rape me, do it, and do again»[2].

Жалко, что наушники не защищали от всего остального. Папа становился все агрессивнее в своих вечерних тирадах. Приносил домой не только усталость и пачки распечатанных докладов, но и свое недовольство — кажется, партия никак не хотела вовлекаться в его радикальные взгляды.

— Трусы! — рокотал он. — Идиоты! Предатели!

Груня наклоняла голову, чтобы прикрыть плечом ухо.

Уже потом, когда все случилось и захлестнуло их, Тая спросила, почему та не ушла. От кровной связи так просто не отделаешься, но свалить от поехавшего на фоне поиска новой идеологии мужа — нормальная практика, собрала вещи и уехала, заявление на развод можно подать онлайн. Спрашивая, Тая ожидала услышать что-то про долг мачехи по неоставлению падчерицы в беде. Но Груня затянулась сигаретой — тогда они обе уже начали курить прямо в гостиной — и задумчиво проговорила:

— Я не привыкла покидать тонущий корабль. Нужно было досмотреть, чем дело закончится.

— И как тебе финал? — едко поинтересовалась Тая.

Груня выдохнула облако дыма ей прямо в лицо.

— Пиздец в том, что это далеко еще не финал.

Лева появился в их доме в конце лета — холодного и пасмурного, очень дождливого, изматывающего ночными заморозками. Тая носила пальто все три месяца, но от шарфа и шапки отказывалась принципиально, так что простужалась буквально каждую неделю заново. Шмыгала носом и страшно бесилась. Особенно на папу, который смотрел на жалобно повисшую листву из окна и довольно оглаживал усы.

— Потому что душеньку-то не обмануть, вот она — наша душенька-то!

— Абсолютно не понимаю, чему ты радуешься, — откликалась Груня, кутаясь в вязаную шаль. — Лучше сводки сельхоза почитай, урожай будет с отрицательным ростом, как вы любите.

— С этим мы, Грунечка, разберемся, — отвечал папа, ловил ее холодную ладонь и прижимал к губам.

— Как же вы меня заебали, — отчетливо и громко говорила Тая, наскоро накидывала осточертевшее пальто и уходила.

То лето и раннюю осень, снежную и морозную, она провела в совсем уже борзой компании маргиналов, обитающих в Доме наркомфина. Ходили слухи, что здание скоро то ли снесут совсем, то ли отдадут на реконструкцию как архитектурное достояние. Но пока комнаты-пеналы сдавались по дешевке. Тая с удовольствием бы съехала в такую, новая квартира в высотке пугала ее и размером, и необжитой стерильностью. Зато в Наркомфине все было грязно, но понятно. Непризнанные гении — художница, два драматурга и три поэта — занимали смежные квартиры, днем пили пивас и обсуждали авторитарность критиков, а к ночи переходили на вещества и треп за жизнь. Тая сваливала как раз в момент, когда все начинали трахаться в разных конфигурациях. Представить, что на замызганную простынь одной из постелей можно лечь голым телом, она не могла. Возвращалась домой, рассеянно думая, что который месяц тусуется в компании, но до сих пор смутно различает лица и имена.

Кажется, художницу звали Клава, кажется,