Он чуть отстраняется, берёт моё лицо в свои ладони, и я чувствую его пальцы на своих щеках. Он всматривается в темноту: я не вижу его глаз, но чувствую, как он ищет мой взгляд.

— Ты будешь жить, — шепчет он. — Слышишь?

Я киваю в его руках, и судорожный всхлип вырывается откуда-то из самой глубины.

Он отпускает меня, но не до конца.

— Я должен вернуться к команде. Ты останешься здесь. Но я буду рядом. Помни об этом. И не выходи на палубу. Поняла?

Я выдыхаю, не в силах ответить. Он повторяет строже, и в голосе появляется сталь:

— Ты поняла?

— Да… да… да…

— Вот и хорошо. Оставайся тут. Держись крепко. Скоро всё закончится.

Он порывисто целует меня: коротко, жёстко, как будто ставит печать. И уходит.

Дверь снова открывается, впуская шквал ветра, и тут же захлопывается, оставляя меня в тишине. Зловещей. Только море гудит за стенами, да доски надрывно стонут.

Я сижу одна, обхватив колени руками, и его голос всё ещё звучит в голове:

«Ты будешь жить. Слышишь?»

Глава 22. Утро после шторма

Глава 22. Утро после шторма

Сложно сказать, сколько всё это длилось. Для меня – вечность. Для них – привычка. Для Корвина и его команды шторм – просто работа. А я сидела в углу его каюты, вжавшись спиной в стену, и чувствовала, как доски стонут, как ветер завывает за бортом, как корабль наклоняется, и каждый раз казалось: сейчас. Сейчас перевернёмся. Сейчас вода хлынет внутрь, и я снова окажусь в той ледяной тьме, где нечем дышать и не за что зацепиться.

Но не перевернулись. Не хлынула.

Выжили.

Смотрю в потолок. Деревянный, тёмный, с трещинами, которых я раньше не замечала. В них забилась грязь: чёрная, въевшаяся, старая. Наверное, доскам столько же лет, сколько кораблю. Может, больше. Трещины как шрамы. Как тот шрам на руке Корвина, оставленный братом. У всего есть своя история. Даже у досок. У каждого сучка, у каждой царапины.

Тело. Первое, что чувствую – оно есть. Я есть. Мышцы ноют, будто меня переехали. Под рёбрами тупая боль: наверное, ударилась когда корабль кренило, не помню. Всё внутри сухое, горло дерет, в висках пульсирует. Пытаюсь повернуть голову: шея затекла, хрустит, как старая дверь.

Медленно, по частям, проверяю себя. Пальцы шевелятся. Сгибаю, разгибаю. Локти. Ноги. Колени. Всё работает. Болит, но работает. В груди ровный вдох-выдох, лёгкие наполняются воздухом, влажным, спёртым, пахнущим сыростью. Но воздух есть. Это главное.

И только когда убеждаюсь, что могу двигаться, до меня доходит.

Тишина.

Нет ветра. Нет грохота волн, бьющих в борт. Нет криков, команд, топота ног. Только ровный, мерный скрип: корабль дышит, покачивается на спокойной воде. И доски подо мной не дрожат, не стонут. Они просто есть.

Я жива.

Шторм кончился.

Открываю глаза до конца. Луч света пробивается сквозь мутное, в соляных разводах окно. Жёлтый, тёплый, почти живой. Тянется через каюту наискосок, падает на пол, на разбросанные бумаги, на опрокинутый стул. Пыль танцует в этом свете: мелкие частицы, кружатся как живые. Смотрю на них и не могу оторваться.

И вдруг – удар.

Острый, под рёбра, как удар Шкиля в солнечное сплетение. Только не в тело. Внутрь.

Дом. Мама. Папа. Лена с её вечным смехом. Четыре года универа, диплом, шампанское на палубе яхты, солнце, море, пустой горизонт. Думали, всё впереди. А теперь они там. В том мире. В той жизни. В которой я утонула. Для них.

Пытаюсь представить. Мама плачет. Папа… он не плачет. Он никогда не плачет. Он будет молчать, сжимать челюсть и смотреть в одну точку, а внутри него всё рушится. Лена будет винить себя. Её глаза, когда она тянула ко мне руки с яхты… я вижу их до сих пор. Она думает, что это она виновата.

А я здесь. Живая. И не могу им сказать.

Мысль вязкая, липкая, как дёготь. Она тянет вниз, в темноту, и я хочу закрыть глаза, уйти в себя, спрятаться от неё. Но вместо этого смотрю на луч света. И в голове, тихо, почти невесомо, проскальзывает другое:

А хочу ли я назад?

Замираю. Мысль пугает меня сильнее, чем шторм. Откуда она взялась? Я не знаю. Я не хочу её знать. Отбрасываю, резко, как горячую головню. Не сейчас. Не думать.

Сажусь. Рёбра отзываются, я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Опираюсь на локоть. Простыня подо мной влажная, вся в солёных разводах. Воняет потом: моим, вчерашним, когда я сидела в углу, вжавшись в стену, и боялась дышать.

Потом оглядываюсь.

Беспорядок. Всё, что не было прибито или привязано, теперь на полу. Свечные огарки вперемешку с бумагами. Чернильница перевёрнута. К счастью, была закрыта, чернила не разлились. Книги. Их много. Они лежат грудой у стены, раскрытые корешками вверх, как рыбы на суше. Кожаные переплёты потёртые, старые, пахнут веком.

Смотрю на этот хаос и чувствую странное. Не раздражение. Не усталость. Что-то вроде ясности. Здесь я могу что-то сделать. В отличие от шторма. В отличие от моей жизни там, которую я не контролировала. Здесь я могу взять и убрать. Могу собрать. Могу навести порядок.

Ноги касаются пола. Холодный, шершавый, с занозами. Ступаю, и доски чуть прогибаются подо мной. Встаю, и мир плывёт на секунду. Держусь за край стола, жду, пока перестанет кружиться.

Потом опускаюсь на корточки. Поднимаю первую книгу: тяжёлую, в тёмной коже, с серебряным тиснением. Провожу пальцем по корешку, чувствую тепло. Солнце уже нагрело её через окно. Ставлю на полку. Поднимаю следующую. И ещё. Руки работают сами, механически, почти без участия головы.

А пока руки собирают, в голове начинают прокручиваться обрывки.

Кодекс. Пит рассказывал вчера, пока я чистила картошку. «Пленных не трогать». «Добычу делить по рангу». «Не воровать у своих». «Смертельная драка на корабле запрещена». Всё это звучит как… как правила. Просто правила. Как в мире, где нет полиции и судов, они держат их от хаоса. Странно. Так странно, что я почти смеюсь.

В моём мире – статьи. Уголовный кодекс. Часть вторая, статья сто пятьдесят пятая. Я учила это наизусть. Там закон придумали в кабинетах, за столами, в тишине. А здесь – выстрадали. Каждый пункт – чья-то кровь, чья-то смерть, чей-то выбор. Кодекс Чёрных скал. Он живой.

Вот ведь. Пираты, которых мой мир называет отбросами, придумали систему, которая работает лучше, чем половина законов, что я выучила.

Продолжаю