верёвки. Где-то на карнизе сидит кошка, смотрит жёлтыми глазами, не мигает. Потом прыгает вниз и исчезает в темноте переулка.

Фонари висят на цепях, раскачиваются от ветра. Масляные, коптят, бросают жёлтые дрожащие круги на мокрые камни. Света почти нет, только пятна, пятна, в которых лица прохожих появляются на секунду и снова тонут в темноте. Я вижу их: пьяные, обветренные, злые. Или просто уставшие. Всё смешивается.

Из открытых дверей таверны валит музыка, смех, звон посуды. Слышно, как кто-то орёт: не поймёшь, поёт или ругается. Рядом, за углом, кто-то плачет. Всхлипывает, как ребёнок, но голос низкий, мужской. Не поднимаю головы. Просто иду.

Корвин не оборачивается. Идёт быстро, уверенно. Знает, куда. А я просто стараюсь не отставать, не споткнуться, не зацепиться взглядом за чьи-то глаза. Но они всё равно липнут. Чувствую спиной, затылком. Они смотрят, скользят по моей фигуре, и я понимаю, что здесь, на этих улицах, женщина – это не человек. Это вещь.

Корвин приостанавливается, его рука касается моей спины коротко, твёрдо. Подталкивает вперёд. Я не знаю, защита это или предупреждение. Но я иду.

— Куда мы? — спрашиваю тихо.

Он не смотрит на меня.

— К той, о ком я говорил. Только она может сказать, есть ли для тебя путь обратно.

Сглатываю. В груди сжимается. Путь обратно. Дом. Мама. Моя жизнь. Я хочу этого? Или просто боюсь признаться себе, что здесь, в этом грязном, чужом мире, я начала чувствовать что-то, чего не чувствовала там?

Он останавливается перед низкой дверью, обитой железом. Она старая, ржавая, с выщербленными досками. Стучит три раза, коротко, сухо.

Дверь открывается. Внутри темнота. И запах трав, дыма, чего-то старого. Древнего. Это как войти в прошлое. Невольно делаю шаг назад.

— Не бойся, — говорит он. — Иди. Я рядом.

Пропускает меня вперёд. Я вхожу в темноту.

Глава 24. Ведьма

Глава 24. Ведьма

Дверь закрывается за спиной, и я остаюсь в темноте. На секунду – ничего. Только запах: травы, дым, сухие коренья, что-то сладкое и горькое одновременно. Тягучее, старое, как корни деревьев, которые уходят глубже, чем можно представить.

Вдыхаю этот воздух, и он заполняет лёгкие, оседает где-то в груди, и мне кажется, что я чувствую этот запах не носом, а кожей, каждой клеткой, каждой частицей себя, которая ещё помнит, что такое быть живой.

Свет. Маленький, дрожащий. Свеча на столе. Масляная, коптит, и жёлтое пламя колышется, отбрасывает тени на стены. На стенах пучки трав, коренья, какие-то тёмные склянки, стекло поблёскивает тускло. Я не могу разобрать, что там. И не пытаюсь.

За столом – она… Ведьма?

Смотрю на неё и не понимаю, сколько ей лет. Морщины есть: глубокие, как трещины в сухой земле, как высохшее русло реки. Они оплетают лицо, руки, шею. Кожа тонкая, старая, с тёмными пятнами. Руки костлявые, с узловатыми пальцами, суставы крупные, как камни. Старуха. Древняя. Наверное, ей лет сто. Или больше. Но глаза...

Я ожидала увидеть мутную белую пелену. Старческую слепоту, которая делает взгляд пустым, как у тех, кто уже не видит этого мира. Но её глаза ясные. Светлые. Почти прозрачные, как вода в горном ручье, как лёд, через который видно дно. Они смотрят на меня и я чувствую, что она видит не моё лицо. Она видит всё. Годы, шторма, которые я ношу внутри. Каждую секунду, которую я прожила. Каждую, которую не прожила. Она видит их все.

Она молчит. И улыбается. В уголках губ прячется усмешка: не злая, не добрая. Просто знающая. Как будто она уже знает всё, что я скажу. Как будто она знает всё, что я ещё не решилась сказать себе.

— Садись, — говорит она. — Не бойся. Я тебя не съем.

Голос хриплый, но не слабый. В нём нет старческой дрожи. Он звучит как корень старого дуба, как земля после дождя. В нём сила, которая не ушла с годами. Которая ждала.

Сажусь. И чувствую, как колени подгибаются. Лавка подо мной скрипит, дерево холодное и твёрдое. Я сажусь и понимаю, что впервые за долгое время я не знаю, что сказать. Просто сижу и смотрю на неё, а она – на меня.

Краем глаза замечаю Корвина. Он прислонился к косяку, скрестил руки на груди. Его фигура тёмная, неподвижная, как скала. Он не вмешивается, не говорит. Просто стоит, охраняя вход. Но я чувствую, что он здесь. Что он рядом. Что если я встану и захочу уйти, он откроет дверь и выведет меня.

— Ты пришла не за ответом, девочка, — говорит она, и голос её звучит тихо, но я слышу каждое слово, каждую хрипоту, каждый звук, который выходит из её рта. — Ты пришла, чтобы услышать то, что уже знаешь.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что она права.

— Путь назад есть, — продолжает она. И я чувствую, как внутри меня что-то сжимается, как сердце пропускает удар, как лёгкие на секунду перестают работать. Путь назад. Дом. Мама. Моя жизнь. — Но он не там, где ты ищешь. И не тогда, когда ты думаешь.

— Где же? — слышу свой голос, тихий, почти как шёпот. Почти как у того, кто боится услышать ответ.

Она усмехается. Медленно поднимает руку, указывает на мою грудь. Туда, где сердце. Туда, где я прячу всё, о чём не хочу думать. Её палец, тонкий, с длинным и пожелтевшим от времени ногтем, почти касается меня через стол. Почти.

— Твой дом – не место, девочка. Дом – это то, что ты выбираешь. Ты уже сделала выбор, сама того не зная. Или не сделала. Но выбор будет. И когда ты его сделаешь, тогда и откроется путь.

— Я не понимаю, — говорю, а голос дрожит.

— Понимаешь. Просто боишься себе признаться.

Она замолкает. Смотрит на меня. Чувствую, как её взгляд проходит сквозь меня, сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь всё, что я строю вокруг себя, чтобы не чувствовать. Она видит то, что я прячу. И она молчит. Не давит. Просто смотрит и ждёт.

Я смотрю на неё. На её лицо, руки, глаза. И думаю о том, что она, наверное, видела много таких, как я. Много тех, кто пришёл за ответами. Много тех, кто не хотел их слышать. Много тех, кто ушёл, так и не поняв.

— В Семи морях есть места, — говорит она медленно, и голос