отошел к Ланцеву. После падения балок инспектор закрыл испытательный двор и переписывал всех, кто работал у крана.

Ульяна отпустила юбку не сразу. Смотрела на синяк, но думала о другом.

- У Кирилла Алексеевича тоже сначала все складывалось плохо, - произнесла она.

- После операции?

- После последней перевязки. До нее ему тяжело было, но он разговаривал. Меланию спрашивал. Сердился, что Варвара Сергеевна не дает бумаги.

Я села на край стола.

- Расскажите по порядку. Не то, что решили потом. Что видели тогда.

- Поэтому и прошу. Когда долго вспоминаешь, знание сегодняшнего дня прилипает к старой картине.

Ульяна нахмурилась, но возражать не стала.

- Был вечер. Дождь стучал по жестяному отливу. Кирилл Алексеевич был в сознании, жар умеренный. Варвара Сергеевна сняла верхний слой повязки и увидела, что края чистые. Сказала, нужен Артемьев. Не потому, что хуже, а чтобы второй хирург осмотрел.

- Почему не позвали раньше?

- Звали. Герман Алексеевич посылал телеграмму в губернию сразу после операции. Ответили, что доктор в уезде. Потом Варвара сама узнала, где он, и поехала на станцию отправлять новую.

- Кто остался с Кириллом?

- Я, Данила и санитар. Потом привезли рабочего с ожогом лица. Дышал плохо. Я ушла вниз. Данила бегал за инструментами. Когда вернулась, в коридоре стоял Евсей с новым свертком полотна.

- Один?

Ульяна сжала губы.

- Вот тут я раньше себе не верила. За ширмой, у двери палаты, стоял еще мужчина. Лица не видела. Только сапоги и низ серых брюк.

- Почему решили, что инженер?

- Сапоги мягкой кожи, носы узкие. Рабочие в таких по цеху не ходят. И брюки с черным кантом, как у заводских инженеров. Я спросила Евсея, зачем он притащил постороннего. Тот ответил: трубы проверяют, в комнате холодно.

- Мужчина говорил?

- Кашлянул. Или прочистил горло. Я тогда на него не смотрела, потому что Кирилл Алексеевич стонал.

- Кто провел перевязку?

- Евсей сказал, Варвара велела заменить нижний слой. Я поверила. Он столько лет аптекой заведовал. Руки вымыл при мне, ткань пахла кислотой. Я подала щипцы, потом снова позвали к обожженному. Когда вернулась, повязка уже лежала. Мужчины не было.

- Данила видел?

- Он вошел позже. А ночью жар подскочил. К утру рана выглядела так, будто в нее грязь горстями насыпали.

- Почему вы не рассказали Герману про сапоги?

- Рассказала про человека у двери. Он спросил, узнала ли я. Нет. Спросил, могла ли это быть Варвара. Я сказала, что она на станции. Потом Евсей показал запись: перевязку назначила Варвара Сергеевна. Подпись стояла. Сапоги стали мелочью.

- А теперь пуговица сделала их важными.

- Теперь я злюсь, что смотрела на повязку, а не на человека.

- Вы делали свою работу.

- Не утешайте меня, доктор. Я не затем рассказываю.

- Хорошо. Тогда запишем каждое слово и отдельно то, в чем вы не уверены.

Ланцев принял показания сразу. Герман слушал у окна и не перебивал. Когда Ульяна описала серые брюки с кантом, он спросил только, сколько инженеров имели право проверять отопление лечебницы.

- Фрол Данилович и двое его помощников, - ответила она. - Но помощники обычно приходили с трубочистом.

- А в ту ночь?

- Никого из них я не видела. Только ноги за ширмой.

Инспектор подчеркнул последнюю фразу.

- Именно так и оставим. Не «Чарский», не «инженер», а неизвестный человек в форменных брюках и мягких сапогах.

- Удобно для него, - сказал Герман.

- Зато честно для следствия.

Посыльный со станции появился до полудня. Он принес два известия: утренний поезд прибыл с опозданием, а доктор Артемьев уже едет от вокзала. Герман отправил ему телеграмму после проверки аптечного шкафа, попросив осмотреть пациентов и старые записи Кирилла.

Родион Артемьев вошел с дорожным саквояжем, серым от угольной пыли, и сразу потребовал умывальник. Выглядел он так, будто вагон не дал ему ни минуты сна.

- Варвара Сергеевна, - сказал он после короткого поклона. - Мне сообщили, что вы потеряли память.

- Александра, - поправила я по старой привычке и осеклась. - Простите. Здесь меня зовут Варварой. Память я потеряла не всю, медицину сохранила.

- Это я намерен проверить.

- Начните с рук. Вы только что держались за поручень вагона.

Он посмотрел на свои перчатки, потом на меня.

- Уже проверяете вы.

Ульяна повела его мыться.

Через четверть часа Родион вышел в чистом халате. Не стал спрашивать, кто из нас главный, и не стал демонстративно признавать меня хозяйкой лечебницы. Попросил журнал, список тяжелых больных и сведения о смертях после взрыва.

Мы начали со Степана. Артемьев осмотрел рану, проверил живот, послушал дыхание деревянной трубкой и спросил, чем промывали.

- Кипяченой водой. Карболовый раствор использовали только для кожи и инструментов после того, как обнаружили подмену.

- Раньше вы лили кислоту в раны охотнее.

- Раньше я была другим врачом.

Он задержал на мне взгляд, но не продолжил.

У Павла Родион долго проверял чувствительность пальцев. Литейщик терпел, пока игла не коснулась среднего.

- Ай! Вы сговорились? Одна режет, второй колет.

- Если ругаетесь точно, значит, чувствуете точно, - сказал Родион.

- Докторша хоть предупреждает.

- Чтобы вы не дернули рукой, - ответила я.

Родион снял шину, оценил цвет кожи и попросил ослабить одну петлю повязки. Не потому, что пальцы синели, а чтобы оставить место для отека после перевязки. Я согласилась. Прием был разумным, спор ради авторитета сделал бы хуже только Павлу.

В чистой кладовой Артемьев остановился у котла с инструментами.

- Шелковые нити кипятите долго?

- Отдельно. Кетгут не кипятим, выдерживаем в растворе.

- Слишком крепком. Он станет ломким. Лучше шелк там, где можно снять, чем сомнительный кетгут глубоко в ране.

Я не ответила сразу. Он попал точно. Современная стерильная нить не рвалась от каждого неверного движения и не приезжала в промасленной коробке неизвестно откуда.

- Перепроверю время выдержки. До этого используем шелк.

- Прежняя Варвара спорила бы еще минут десять, - заметил он. - Ее телеграмма у меня сохранилась.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумагу пересекала станционная отметка. Варвара сообщала, что Кирилл после тяжелой операции держится, но ей не нравится нарастающая слабость. Просила Родиона приехать и не уведомлять заводское правление, пока он не осмотрит больного.

- Почему вы не приехали? - спросил Герман. Он все это время стоял у дверей кладовой.

Родион не оправдывался.