И через пять минут он доложил:

— Выход один — протянуть через Сиваш живую цепь.

— Ничего другого сделать нельзя? — спросил Блюхер.

— К сожалению, нет, — ответил Гулин.

— Тогда действуйте, — приказал Блюхер.

Спустя несколько минут рота связистов бросилась бегом к Сивашу. Они разматывали черную нитку провода с железных катушек и тянули ее над водой. Через каждую сотню шагов один из связистов останавливался, как веха, держа провод в руке. Так они образовали живую цепь через все Гнилое море.

Вода в Сиваше поднималась, едкая ледяная вода. Она доходила уже связистам до колен, до пояса, иных закрыла по грудь. Но люди не сходили с места, они лишь поднимали выше руки, державшие провод.

Никто из них не мог знать, какие вести, какие приказы шли по черной нитке, которую они держали в руках. Они только слышали грохот боя, кипевшего на Перекопе. А бой достиг там неслыханного ожесточения. Дивизия Блюхера рвалась на вал под ураганным огнем. Бойцы лезли на вал по телам погибших товарищей, ложились на колючую проволоку, чтобы по ним могли пройти другие. C такой же яростью кидались на врага дивизии, переправившиеся через Сиваш.

А связисты все стояли в ледяной воде Гнилого моря, и кабель, поддерживаемый ими, действовал безотказно. Так они простояли четыре часа. Только к утру 9 ноября живая цепь была снята. Она выполнила свою роль и стала ненужной. Красные части овладели Перекопом.

Через несколько дней Врангель был выброшен из Крыма, опрокинут в Черное море. Это была замечательная победа, одна из самых блестящих страниц в истории Красной Армии, как сказал Ленин. Много храбрецов прокладывало этой победе путь, и среди них: связисты, ставшие живой цепью через Гнилое море, бойцы, переправлявшиеся через него вброд, и строгановские деды, которые провели бойцов

На льду залива. Рис. С. Спицына

— Вставайте, товарищи! Важное дело.

Громкий голос разбудил Николая Потапова. Он скинул шинель, закрывавшую его с головой, и, резко поднявшись, сел на койке.

— Тревога? — спросил Николай, но тут же вспомнил, что он не на фронте, а в Москве, в комнате общежития Дома Советов.

C других коек тоже поднимались разбуженные люди. Все они были хорошо знакомы Николаю. Вместе с ними он и приехал в столицу, вместе с ними участвовал в Десятом съезде партии, слушал Ленина, обсуждал важнейшие вопросы жизни страны. Боевая обстановка, в которой он жил четвертый год, как-то отодвинулась за эти дни, но голос человека, стоявшего в дверях комнаты, сразу заставил снова почувствовать ее.

— Я сейчас из Кремля, — говорил вошедший. — Было совещание старейшин всех делегаций. Ленин предложил нам послать часть делегатов в Питер, на подавление Кронштадтского мятежа.

Кронштадт… Мысль о нем все это время беспокоила, точно заноза, засевшая в самом сердце.

C первых дней революции Кронштадт был верной опорой советской власти, дал ей неисчислимое множество неустрашимых, стойких бойцов. Но за годы гражданской войны почти все старые матросы ушли сражаться на фронт. Их место в балтийской крепости занял сборный, сырой народ. Оказались тут сыновья деревенских богатеев, а среди них пролезли в крепость и белогвардейцы. Они-то и подняли в марте 1921 года мятеж, захватили Кронштадт.

Уже дули с Балтики теплые весенние ветры, обещая скорое очищение Финского залива от льда, а в ближних портах иностранных держав скапливались военные корабли. Они готовились к походу в Кронштадт, чтобы поддержать мятежников, обосноваться в крепости, расположенной на острове Котлин и запирающей морской путь в Петроград.

Медлить было нельзя. Потому Владимир Ильич и предложил такую необычную меру — послать цвет партии, делегатов съезда, в войска, которые будут наступать на Кронштадт. Наступление ведь предстояло тоже необыкновенное — надо было идти по ненадежному в эту весеннюю пору гладкому, как стол, льду на укрепления могучей крепости.

Все это люди, наполнявшие комнату Дома Советов поняли сразу. Каждый требовал, чтобы его обязательно внесли в список. Старейшина делегации даже растерялся.

— Не все вместе, товарищи. Если каждую просьбу уважить, никого и на съезде не останется, а съезд ведь должен продолжать работу. Давайте обсудим, отберем.

Николай Потапов волновался больше всех.

— Как хотите, а я непременно должен ехать. Я самый молодой в делегации — это раз. Я военный, комиссар полка — это два. А самое главное, я же питерский, кронштадтский. Я все там как свои пять пальцев знаю.

На следующий день триста делегатов съезда наполнили вагоны специального поезда, стоявшего у платформы Николаевского вокзала в Москве. (Теперь этот вокзал зовется Ленинградским). Старший группы — Климент Ефремович Ворошилов — произвел поверку. Все оказались на месте. Паровоз низко затрубил и потянул состав.

Николай Потапов стоял у окна, сдвинув назад буденновку — серый суконный шлем с большой красной звездой над лбом. Завтра утром он снова увидит Петроград, родной свой город, который он очень любил и где не был два года. Как-то он выглядит сейчас?

Но в этот раз ходить по городу совсем не пришлось. Потапова сразу назначили в южную группу, комиссаром которой стал Ворошилов. Николай заторопился в часть.

Вечером Потапов сидел на лесной поляне у костра среди красноармейцев. Только что окончился митинг, на котором он передал бойцам ленинское напутствие — быстрее вернуть Кронштадт советской стране.

— Взять-то Кронштадт обязательно надо. Это мы хорошо понимаем, товарищ комиссар, — говорил молодой красноармеец, перевязывая обмотки. — Да вот непривычно воевать на льду. А если они лед разобьют? У них же, говорят, пушек огромная сила. И еще: мины и всякое такое. Взорвут лед — куда нам деваться? Выходит одна дорога — на дно?

— Это ты белогвардейских басен наслушался, — сказал Потапов. — Весь лед разбить у них никогда сил не хватит. А слушок распускают, чтобы нас с тобой напугать. Так мы ведь не робкого десятка, не побоимся.

— Ты из каких мест? — спросил Николай, вглядываясь в освещенное колеблющимся светом костра, широкое, простодушное лицо парня. — Рязанский? А я здешний, кронштадтский. Знаю, как тут ходить. Вот ты меня и держись. Потом и Кронштадт тебе покажу. Там есть что поглядеть.

Потапов поднял