Я объясняю им про скирды, а они бороды скребут и молчат. Целую неделю я с ними разговоры вел, охрип вовсе, в конец сорвал голос, уж не говорю, а сиплю, как худой граммофон. Про социализм говорю, про нашу жизнь. Вашим дочкам такое приданое, объясняю, при новом строе на черта нужно будет. Они так заживут, что и помещице бывшей не снилось.

Hy что же? Пронял я их под конец. Вышел старик один, шапку на стол кинул: «Верно товарищ из Питера объясняет. Что скирды священные, это название одно, а советской власти подсобить — то дело и впрямь святое. Помещиков она прогнала? Прогнала. Землю нам дала? Дала. А ведь она же еще только начинается, советская жизнь-то. Окрепнет, еще того больше даст. Стыдно, значит, нам от советской власти скирды эти беречь».

— Сдали хлеб все-таки? — спрашивает кто-то из продотрядников.

— Сдали. Как же иначе?

— А меня ножом в бок саданули, когда вместе с бедняками кулацкий хлеб из ямы выгребал. Тоже в Вятской губернии было дело, — начинает рассказывать другой продотрядник.

— Не тебя одного, — замечает Федор Семенович. — Кулацкое оружие известно — нож да обрез. Ты скажи лучше, чего это мы опять встали в чистом поле? Надо к машинисту бежать.

Заготовка дров

Поезд действительно стоит на перегоне. Тихо. Только из какой-то теплушки в хвосте состава доносится задорный женский голос, поющий злободневную частушку:

«Шла машина, Да из Тамбова, А впереди Плелась корова…»

— Слышишь, что про нас поют? — спрашивает Корсаков машиниста. — И верно, медленнее коровы плетемся. Почему остановка?

— Дрова кончились, — раздраженно говорит машинист. — На станции надо было взять запас, да там нет ничего. Думал, доеду до следующей, и не дотянул, — встречный ветер мешает.

— А дальше что? Так стоять и будем?

— Надо рубить дрова. Без них не поедем.

Федор Семенович смотрит на лес за полем. До него версты полторы, не меньше. Пока оттуда натаскаешь дров… Но делать нечего. Он быстро идет к своему вагону, вызывает товарищей, а потом направляется к теплушкам, прицепленным к хвосту состава.

— Пассажиры, выходите дрова рубить! — кричит он.

— Мы в дровосеки к тебе не нанимались! Нашел батраков тоже! — отвечают из вагонов.

— Коммунисты есть? Красноармейцы есть? Рабочие есть? — громко спрашивает Корсаков, и сразу из теплушек начинают выскакивать люди, но их все же немного. Большинство пассажиров — бабы с мешками, какие-то подозрительные мужчины неопределенного вида, тоже, видно, мешочники.

— Как же мы пойдем, почтенный товарищ? — спрашивает один из них елейным голосом. — У нас ведь с собой последнее добро. Везем деткам хлебца. Украдут же без нас хлебец.

— Оставьте кого-нибудь из женщин для охраны. И быстро все на работу. Каждый чтобы принес по две плахи. У нас дрова вместо билетов будут. Кто дров не принесет, в вагоны не пустим, — решительно заявляет Корсаков и для убедительности кладет руку на кобуру револьвера.

Его слова и этот жест оказывают действие. Ругаясь, кряхтя и споря, пассажиры вылезают из вагонов и толпой бредут к лесу, куда ушла уже быстрым шагом группа добровольцев вместе с паровозной бригадой и продотрядниками.

— Я останусь багаж сторожить! — кричит у одного из вагонов молодая баба. — Мне дрова рубить нельзя. У меня же дите грудное!

Она размахивает «дитем», запеленутым в толстое одеяло, так решительно, что пассажиры от нее отступают.

— А ну, дай сюда твое дите! — вдруг подскакивает к ней другая женщина, тоже претендующая на то, чтобы остаться в вагоне со своими мешками. — Интересное у тебя дите! Третьи сутки едешь, ни разу не пискнуло, ни разу есть не попросило.

Она вырывает у бабы сверток, распеленывает его, и под одеялом оказывается холщовый мешок с крупой…

Все-таки стараниями продотрядников доставка дров к паровозу налаживается. Одни пассажиры рубят и пилят деревья в лесу, другие несут дрова через поле и грузят на тендер паровоза.

Через два часа паровоз набирает пары и состав трогается. Он медленно движется мимо голых полей и перелесков. Опять где-то поют на мотив «яблочка» частушку про машину, которая шла из Тамбова. Но все-таки эшелон идет; он идет вперед вопреки всем препятствиям и везет хлеб — двадцать вагонов хлеба для голодающего красного Петрограда.

Субботник в Кремле. Рис. Ю. Непринцева

Начало было положено в субботу 10 мая 1919 года. В 6 часов вечера собрались вместе несколько сот человек — коммунисты и сочувствующие им беспартийные работники Московско-Казанской железной дороги. Без суеты, как солдаты, они построились в ряды, вскинули на плечи инструмент — кирки, лопаты, малярные кисти — и пошли на места, куда их разводили мастера.

Все шли с одним желанием — помочь товарищам, которые сражаются на фронтах с армиями Колчака, Деникина и других белогвардейских генералов, с войсками четырнадцати держав, напавших на советскую страну.

Трудно приходилось тогда нашему народу. Огромные пространства земли были захвачены врагом. Фронты сжимали красную Россию огненным кольцом. Хозяйство было разрушено долгими годами войны. Опустели заводы, вода затопила шахты, в главных городах — Москве, Ленинграде и других — царил лютый голод.

Чтобы избавиться от всех этих бед, надо было разбить врагов. Понятно, что каждый, кто был предан своему народу, своей советской власти, рвался на фронт. Но и уйти воевать все не могли. Должен же кто-то делать оружие и доставлять его в армию.

Железнодорожники, которые не могли отправиться на фронт, решили помочь бойцам своим трудом — без всякой платы работать по субботам несколько часов. День добровольного труда в помощь фронту железнодорожники назвали коммунистической субботой. И трудились они действительно по-коммунистически самоотверженно.

В первую коммунистическую субботу на Московско-Казанской дороге работало несколько сот человек, но это было начало. Примеру железнодорожников стали следовать в других местах, в других городах. Уже не сотни людей выходили на субботники, а миллионы. Ленин увидел в субботниках проявление нового,