силы его тают, и тем с большим волнением ждал ответа. В те дни он сказал в письме к другу, что значит для него этот труд:

«Со дня на день ожидаю приговора. Я бросился на прорыв железного кольца, которым жизнь меня охватила. Я пытаюсь из глубокого тыла перейти на передовые позиции борьбы и труда своего класса… Я должен, я страстно хочу получить „путевку“ в жизнь. И как бы ни темны были сумерки моей личной жизни, тем ярче мое устремление».

Он получил эту «путевку». Его книга потрясла читателей. Миллионы молодых людей советской страны прочли ее и увидели в герое книги, Павле Корчагине, своего героя, у которого хочется учиться, которому стремишься подражать.

Николай Островский не узнал старости. Он умер в 1936 году, когда ему было 32 года. Но он продолжает жить в образе Павла Корчагина, которого знает и любит молодежь. «Будем такими, как Павел Корчагин», — говорят юноши и девушки — русские, китайцы, поляки, французы, когда жизнь требует от них мужества, когда надо совершить подвиг во имя народного дела.

«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Так писал Николай Островский, так он прожил свою жизнь. И его слова о жизни стали девизом для молодых борцов за коммунизм, на каких бы языках они ни говорили.

─────

Двадцать вагонов хлеба. Рис. С. Спицына

Федор Семенович Корсаков сопровождал эшелон с хлебом, следовавший из Вятской губернии. В эшелоне было двадцать вагонов, и на каждом стояла надпись, сделанная мелом: «Родному Питеру».

Хлеб заготовляли петроградские рабочие из специально организованных для этого продовольственных отрядов.

Федор Корсаков — уже немолодой худощавый человек с глубокими морщинами по углам крепко сжатого рта — тоже был продотрядником. Работал в продовольственном отряде уже почти два года, и того, что он пережил за это время, вполне хватило бы на целую жизнь нескольким людям. На старости они могли бы много необычного рассказать внукам.

Так уж складывалась работа у продотрядников вообще. Она совсем не походила на то, что мы обычно понимаем под словами «заготовка хлеба». Заготовлять хлеб в те времена значило агитировать и бороться, устанавливать советские порядки в деревнях и воевать.

У продотрядников были верные союзники и друзья в каждой деревне — крестьяне-бедняки, но были злые, жестокие враги — кулаки. C ними и шла война, часто еще более тяжелая и опасная, чем на фронте. Кулаки не хотели давать хлеба Красной Армии и революционным городам. Кулацкие банды нападали на продотрядников, истязали тех, кто попадал им в руки. Старый друг Федора Семеновича, его напарник по станку, вместе с ним ушедший в продотряд, Павел Басманов был захвачен бандитами в поле. Они связали его, бросили в стог заготовленного для Красной Армии сена и сожгли.

C Федором Семеновичем в эшелоне ехало несколько больных товарищей, возвращавшихся из продовольственных отрядов в Петроград. Некоторые были совсем слабы. Ехали они вначале хорошо, в отдельной теплушке. Но потом в теплушку набилось множество пассажиров — женщин с детьми, инвалидов. Нельзя же было их не пустить!

На станциях продотрядники выскакивали и ходили вдоль вагонов с оружием наготове, охраняя хлеб. Этому грузу не было цены. В нем заключалась жизнь голодающих рабочих Петрограда.

Стояли на станциях долго — иногда часами, иногда сутками. Узнать заранее, когда отправится эшелон, было невозможно. На станциях толпилось множество пассажиров с узлами и мешками. Чемоданами в то время не пользовались. Мешки были удобнее на трудных дорогах времен гражданской войны, — без заплечного мешка никто в путь не отправлялся. Но и мешки мешкам рознь. У иных пассажиров они были такие огромные, что туда можно было упрятать чуть не целую корову. Владельцы многочисленных мешков по большей части оказывались спекулянтами. Их называли мешочниками. Мешочники возили из городов в деревню одежду, обувь и другие вещи, из деревни в город — продукты. Денег они не брали, торговали в обмен и при этом бессовестно обирали и крестьян, и горожан.

Мешочники хорошо знали порядки на железных дорогах, — при посадке умели опередить других пассажиров. Они лезли на тормозные площадки, устраивались на крышах, набивались в порожние вагоны, прицепленные к составу. Хлопот с этими крикливыми, бесцеремонными пассажирами у Федора Семеновича было очень много.

На длинных перегонах продотрядники могли немного отдохнуть. Время было зимнее. Рабочие теснились в своей теплушке у железной печурки и неторопливо разговаривали о войне, о проклятых акулах — капиталистах, не дававших покоя советской стране. Говорили о Питере, куда ехали, и, конечно, о хлебе.

О хлебе можно было говорить бесконечно, потому что каждый добытый продотрядниками мешок хлеба имел свою историю, часто удивительную и героическую.

— Вы про девичьи скирды слыхали? — спрашивал товарищей тихим голосом бледный рабочий, которого мучила болезнь сердца. — А я такие скирды видел. В тамошних вятских местах, да верст эдак за сто от чугунки, чего только не увидишь! Даже колдуны и то есть, честное слово. Ox и темная жизнь!

А с девичьими скирдами много хлопот было. Нам удмуртская беднота о них рассказала. Водился, значит, у них обычай такой — не у бедняков понятно, а у тех, что побогаче, — как родится в семье девочка, — ставят скирду хлеба на приданое, чтобы было с чем замуж выдавать. Стои́т этот хлеб годами; ветер его обдувает, мыши жрут, а трогать нельзя, — девичья скирда священная. Пошел я за деревню с одним мужиком из бедняцкого комитета; показал он эти скирды, так меня даже затрясло всего. Нет, ты подумай! Красную Армию кормить хлеба не наберем, в Питере дети с голодухи пухнут и помирают, а тут хлеб понапрасну стоит до свадьбы там или до морковкиного заговенья.

Взял я за бока председателя сельского совета. Нельзя, говорит, эти скирды трогать, возмутится народ, они священные же, как у нас считают.

Hy ладно, говорю, собирай сход.

Собрались.