Уже все, все-все испытали. А я? Прошу! Вот, кстати, договор на бессрочную аренду помещения, КУГИ не помеха, печать у меня в сумке. Ну?

Максим, который Петрович, вошел в состав городской администрации, все только руками разводили: как исхитрился без связей, без положения, без специальности (неясно, какая должна была быть специальность, но философия точно не подходила), а главное, в таком юном по административным меркам возрасте…

Рыжий успел даже больше, что там администрация, подумаешь! Рыжий возглавил крупное акционерное общество с компаньонами в самых неожиданных странах, благо языковых проблем у него не возникало. Игорь-Гарик еще учился: заканчивал аспирантуру, ему прочили блестящее будущее и лавры академика. Сергей же, как и прежде, тихо преподавал свою античную философию; другого от него, впрочем, не ждали. Одна Ирина сидела дома, не работала, хотя дети у них с Рыжим так и не завелись.

Дочка родилась у Лизы, дочка, привезенная из южного городка, и Лиза честно отвечала: не знает чья; ведь, кроме Гарика и Максима, был еще безымянный черноглазый красавец, встреченный ею в волнах за буйками, как дельфин. Так она отвечала всем, кто спрашивал, вместо того чтобы щурить глаза и молчать или смеяться, как, без сомнения, сделала бы раньше.

К тому моменту уже обнаружилось, что лгать посвященные в принципе могут, но при том некоторые испытывают невыносимую головную боль, и температура резко повышается, как при солнечном ударе, а Лиза себя любила-холила, потому лгать перестала вовсе. Замуж она не собиралась – в обозримом времени, хотя поклонники не переводились, после первого же интимного свидания с Лизой пополняя ряды посвященных.

У Гарика образовалась преданная подруга Даша – барышня с шокирующей прической, у Максима, который Петрович, была жена Ася, все та же, что до поездки, и двое детей, младший родился незадолго до поездки в Куултык-Чик. Ребенок – младший сын – отставал в развитии от Лизиной дочки, хотя был старше чуть больше, чем на год. Но все этого и ожидали, не обижалась даже жена Максима, теперь тоже посвященная. Жена Максима Ася говорила: «Ясное дело, мальчики вначале отстают. Посмотрим, что через десять лет будет».

О том, что будет через десять лет, они не загадывали так уж прямо, они надеялись, что на всех снизойдет некое счастье, это да, но масштаб мог быть разным. И жена Ася надеялась, она приняла как всякая порядочная жена чудесное знание мужа безоговорочно. Так принимают глухие ливни в мае, заморозки в начале июня: почти аномалия, почти! Но были подобные случаи, были, даже на памяти если не мамы-папы, то бабушки-дедушки. Область у нас такая, аномальная. Чудеса случаются!

С новенькими, включая Лизиных поклонников вне салонов красоты, сиречь поклонников-любовников, неутоленных и удивленных быстрым разрывом отношений, большей частью работал Максим, который Петрович. Объяснял, что к чему, чтобы новенькие не пугались своих открывшихся талантов. Частично рассказывал о планах мироустройства (составленных новейшими полиглотами-спелеологами весьма общо) тем, кто заслуживал объяснений, тем перспективным, тем, кого можно было использовать в мирных целях, намеченных полиглотами. Именно о долгосрочных обтекаемых неточных планах, что не так весомо и серьезно, как один четко сформулированный План. Общего Плана – плана с большой буквы – не сложилось. В Куултык-Чике, в палатках у моря, все казалось проще.

Они, включая новеньких, словно ждали неведомого сигнала. Общие собрания «юных» и «старых» посвященных не устраивали – не партия какая-то, не лига, слава богу!

– Какому богу? – довольно мрачно переспрашивала Ирина. Ее чудесная волшебная улыбка пропала совсем, никто не мог сказать, что видел, чтобы Ирина улыбалась сейчас. «Юные» и «старые» посвященные хотели программы, жесткой, ясной. Хотели, чтобы им объяснили, что делать с чудесным даром. Что делать по сути! Или они сами решат. И сами начнут действовать – если «старшие» медлят.

Собирались, и частенько, лишь вшестером первые посвященные: Рыжий, Ирина, Максим, который Петрович, Гарик, Лиза. Без жен, без подруг, но с Сергеем. Теперь они даже радовались, что он не посвященный, а вроде независимого наблюдателя. Впрочем, друг друга они стали называть не посвященными, а полиглотами, пять абсолютных и шестой, Сергей, – относительный. Чаще встречи проходили дома у Лизы на Петроградской стороне, реже у Рыжего и Ирины – добираться до Петергофа, где обосновались друзья, далековато; и никогда в кафе или ресторане. У них выработался особый чайный ритуал, и Лиза завела чашки с их именами: шесть чашек, настоящий сервиз полиглотов. Сергей предпочитал кофе, Лиза – зеленый чай, остальные пили черный, и лишь Рыжий выпендривался, пил мате. Первое время Ирина неловко извинялась за мужа, смущаясь и краснея:

– Это он от любви к Кортасару, у того в романах всегда мате пьют, читали, да?

– Не свисти! – возражал Рыжий. – Все знают, что я не умею читать! – Глаза Рыжего издевательски светились сытым звериным блеском.

Иногда новенькие посвященные шалили. Так, пара юных Лизиных поклонников и сочувствующая барышня в активном комплекте с ними в одну развеселую белую петербургскую ночь нарисовали светящейся краской на разводном Литейном мосту фаллос: обычный мужской, с узнаваемыми анатомическими подробностями, давно канонизированными стремительным заборным письмом, а не тот условный Стержень из даров пещеры. Величественное и неукротимое возрастание священного органа жизнетворения, подымающегося над городом (вместе с половинкой моста), было сфотографировано, считай задокументировано для Интернета, что означает для вечности или пустоты, многочисленными случайными свидетелями и самими участниками и растиражировано в Сети. Вся эта шумиха не к месту, решили полиглоты, и Лизе сделали серьезное внушение. Во-первых, тщательнее отбирать кандидатов, во-вторых, вовсе не пользоваться непосредственно Стержнем из пещеры.

– Ладно! – согласилась Лиза.

Волосы ее отросли, утратили искусственный пепельный цвет. Светло-русые пряди стремились к лопаткам, покрывали плечи целиком и в растерянности вились – надо ли дальше?

– Кто может, пусть сделает лучше! – Лиза предложила Максиму, который Петрович, забрать Стержень, а Максим по вполне понятным причинам отказался.

Но подобные происшествия не слишком их пугали, в силу своей малочисленности. Даже в таком населенном городе, как Петербург, посвященных – спустя два года от начала инициации – оказалось маловато. Им все еще мерещилось, что процесс под контролем, что они знают всех посвященных.

– Мне не нравятся глаза Лизиной дочки! – сказала Ирина Сергею на кухне, громадной, почти тридцатиметровой; на кухне еще не до конца отделанного коттеджа, в краткие сроки выстроенного Рыжим под Петергофом.

Сергей с любопытством оглядывал нагромождение кухонной техники, легкую стильную мебель и неожиданный посреди этого великолепия простой сосновый стол, заново покрытый светлым лаком, переехавший со старой квартиры Рыжего, а вернее, квартиры его родителей. За аркой-входом, сменившей традиционную старомодную дверь, тянулись неоштукатуренные бетонные стены коридора, тут и там