Уезжают, как мама. Или предают, меняют на очередных близких, как отец. Хотя барышни обращали на него внимание и кокетничали в силу способностей, хорошенький же мальчик, блондинчик, со своей личной комнатой в центре Питера.

Лиза ничего не обещала, не кокетничала. Обняла, прямо в море, поцеловала, честно предупредила: «Это не любовь, Гарик, это море, юг, это летняя свобода. Иди ко мне, Гарик!» Как мама назвала: Гарик, как в детстве назвала. И он пошел. Она же не обещала, она просто была. Она предупредила, что это не любовь. Но он-то мог чувствовать по-своему, любить ее, пусть хоть сотня Максимов Петровичей сменяла бы его в Лизиной палатке ночь через ночь. У Лизы свои правила, и Максим Петрович у нее тоже не любовь, что облегчало тоску. А в Питере проще, там Максим будет с женой…

В Питере проще не стало. На смену одному Максиму пришли другие многие. Но Гарик усвоил правила.

Он знал: надо завоевать мир, а для этого сейчас есть средство, они нашли его в пещере. Лиза поймет, оценит, если он наберет сторонников, будет способствовать инициациям. И наверняка мать, где бы она сейчас ни жила, тоже узнает, кто стоял у истоков прекрасной революции языка. Это будет революция, да?

Сергей не был романтиком тем более.

Родители Сергея были центром круга, обнимавшего всех родственников матери и отца. В советские времена это создавало неудобства. Мог приехать дядька, один из родных братьев отца, учитель сельской школы. Он приезжал с дюжиной учеников – показать им Ленинград. Утром Сергей пробирался в ванную, переступая через безмятежно спящих вповалку на одеялах в коридоре подростков. А через неделю приезжала родственница из соседней союзной республики с тремя вздорными пекинесами – на собачью выставку. Желтые пекинесы лаяли на Сергея и писали в коридоре на нервной почве и на ботинки. По четвергам питерские – ленинградские, конечно – родственники собирались на преферанс. Мать пекла пироги, часть женской составляющей гостей тоже толклась на кухне весьма причудливой конфигурации: не квадрат, а неправильный пятиугольник, прочие играли в карты в гостиной до закрытия метро. Сергей приучился засыпать под их восклицания «пас!», «вист!», «семь червей!».

Отец приехал из деревни, высаженной под Ярославлем, выучился философии в Университете и стал заведующим кафедрой, сохранив домашнее ярославское «оканье». Мать из семьи потомственных питерских большевиков работала медсестрой. Учитывая семейные корни, что и удивляться числу родственных ростков-побегов. Хотя некоторые листья отрывались от родового древа и улетали даже за границу – о них говорили шепотом. Но позже, когда Советского Союза не стало, а границы открыли, пригодились и оторвавшиеся.

Едва Сергей поступил на философский факультет Университета (с большой буквы начали выписывать СПбГУ, когда многие высшие заведения обрели статус университета – без прописной) по стопам отца, престарелая родственница, заядлая преферансистка, скоропостижно завещала ему квартиру, перед самой своей смертью. Так со второго курса Сергей получил жилье в единоличную собственность, опередив двоюродного Игоря с комнатой в коммуналке. И не приходится удивляться, что в своей малогабаритной квартире Сергей не устраивал студенческих посиделок, не приглашал друзей и барышень. Гости надоели ему с рождения, гостей он воспринимал атрибутом родительского жилья. Но двоюродного брата Игоря привечал – других братьев у Сергея не было. И жили неподалеку, через Тучков мост, пешком недалеко. Но ежели общественным транспортом, то солидно.

Однажды, на последнем курсе Университета, чуть не женился. Они жили вместе – у Сергея – месяца три-четыре. Все было почти хорошо, но к концу общего первого месяца Сергей впервые сообразил, что она (а может, и все женщины) другой породы, и с этим ничего нельзя сделать. И жить с этим тоже нельзя. Еще три месяца потерпел, особо не стараясь подстроиться. Она ушла сама – ты меня не понимаешь! Это было счастьем. Само собой, он не понимал ее, невозможно понять другого. Позже он привык к разности, смирился и утвердился в отрицании: семья не для него. Но в тот наивный невзрослый момент не настаивал бы на расставании, даже женился бы, как заповедовали поступать поколения родственников. Счастье, что сама ушла.

После ее ухода у него обнаружились залысины на лбу, и Сергей понял, что повзрослел окончательно. Ему нравилось заниматься благоустройством маленькой квартиры, выгороженной век назад из большой «господской»; очень, даже чрезмерно нравилась работа. А источником допустимо неуправляемых эмоций служила группа спелеологов – забавное занятие. Менять образ жизни не имело смысла. Жениться придется, рано или поздно, но не сейчас, ни к чему спешить.

Экспедиция с незапланированными находками оказалась хуже нашествия гостей в детстве, хуже подруги другой породы. Экспедиция изменила все. Приспособиться не получится, это он понимал отчетливо. Но принял как данность.

Часть 2

1

Личный событийный ряд со свистом, как лихой байкер, опережал колымагу мирового порядка. Через пару лет после возвращения из Куултык-Чика Лиза владела уже сетью салонов красоты, но число женщин, обращенных ею, было не слишком велико, не более тысячи с небольшим: в их деле требовалась осторожность.

– Лизанька, я слышала, у вас есть о-со-бен-ная процедура, не для всех! Почему же не рассказываете, не предлагаете?

– Марина Игнатьевна, это отчасти опасно. И большой пользы – для внешности имею в виду – не принесет.

– Ну так что же? Жена Сергеева пробовала, да не рассказывает. И я хочу!

– Как скажете, Марина Игнатьевна. Но это крайне, крайне интимная процедура…

– Елизавета, знаю, у вас тут заговор молчания. Клянусь, не расскажу мужу. Но прошу! И мне ту, особенную процедуру.

– Вы расскажете Платону Сергеевичу, вы не сможете не рассказать.

– Деточка, это даже забавно. Я уже пятнадцать лет ничего ему не рассказываю, берегу его нервы для народа. Хотя, боюсь, скоро станет некому рассказывать, очередной поход в гущу носителей языка принес мужу неожиданный результат: трофей девятнадцати лет от роду, весьма вульгарный трофейный экземпляр, справедливо замечу. На деньги вы не жадничаете, но постараюсь соблазнить своими связями! Сделайте же ту, особенную процедуру, не уверена, что в ближайшее время найду настроение к вам выбраться.

– Найдете, Дарья Борисовна! И муж ваш сразу изменится – если вы поддерживаете супружеские отношения.

– Хм. Ладно, поддержу эти отношения, перед приемом у К*, это моя «лига», муж заинтересован. На пари – идет?..

– Елизавета! Лиза! Я слышала… особенная процедура… Вы действительно можете БЫТЬ со мной? Ангел! Вы будете любить меня, пусть недолго? Миг? Мое чудовищное распухшее тело, эти руки старухи… Лиза, я обещаю все. Все, что могу…

– Елизавета Александровна, прошу вас! Та, особенная процедура…