не та сцена на подоконнике в подъезде: Лилька и Рыжий не утерпели до квартиры. Ирина не стала подниматься до своей двери, не чтобы не помешать любовникам, а напугалась откровенного действа и смутилась; смотрела вполглаза, стоя на полпролета ниже, не завидовала – училась. Может, тогда и влюбилась, неясно в кого: в Рыжего? В Лильку? В обоих? Но Лилька умерла, как умирали все близкие, любимые или нелюбимые. А с Рыжим сейчас непонятно – любит по-настоящему или так, свысока. После Лильки-то!

Ирина не так уж сердилась на Рыжего, и сердиться-то не за что! За что? Гарика не удержал от близости с больной Лизой? Комедия, честное слово! Ира сама себя накручивала, что-то словно толкало изнутри – не пускай Рыжего ночевать, не пускай в палатку!

Зря не пустила.

В палатке по-особенному просторно. Лизин спальник Ирина подложила под свой, чтобы мягче лежать, – стало совсем уж широко, лягайся не хочу, и до стенки не дотянуться. Вольготно, свободно, не слышно дыхания Лизы, но сопение моря: неритмичное. То долгие вздохи – о-ох – о-ох, то краткие всхлипы – ух-ух-ух. Сокровища их пещеры, Скрижаль и Стержень, Ирина запихнула в карман на стенке палатки, прямо над головой – и оттуда тоже вздохи-всхлипы, как у моря: о-ох, ух-ух. Неуютно. Сходить, что ли, за Рыжим? Обрадуется! А если – нет? Ирина задумалась и сразу уснула.

Сны после пережитых треволнений снились отчаянно-эротические, словно кто-то – кто? – ни лица, ни тела, лишь ощущение тяжелой плотной, как гладкий, теплый и темный камень, но мягкой, но влажной и ласковой упорно стремительной сущности – вне возраста, вне вида, ох, мамочки, – вне пола – кто-то неопределенный, незримый, но хорошо осязаемый проникал в нее до самого рассвета. Лизал ей брови литой тугой волной, нежно сжимал груди и робкие сомкнутые бедра, струился солоноватой сладостью по языку, тонкими чуткими перстами ласкал мочки, обрушивая в ушную раковину: о-ох, ух-ух, дышал прерывисто и страстно, дразнил запахом моря и цветущей магнолии уже дрожащие от возбуждения ноздри и взрывался – о-ох, ух-ух – пенистой волной, золотой влажной пылью, стройной чечеткой неудержимого майского ливня внутри, там, где кончался светлый, песчаный берег разума и была лишь голодная темнота, хаос и жажда.

Ирина слышала свои собственные стоны сквозь сон и проснулась с запекшимися искусанными, распухшими губами и жаром внизу живота. Рыжий тихонько звал через нейлоновую стенку палатки, стеснялся заглянуть внутрь:

– Ирк! У тебя все в порядке?

Пустила. А куда денешься? От выплескивающегося желания. Обняла Рыжего. Шальные волны, запах магнолии, отцветшей весной, давно, золотая влажная пыль намотались на их тела, помечая любовью.

– Навсегда? – О-ох… – Навсегда! – Берег дрожал-плясал под волнами, лунные блики-лодочки плясали сверху, на волнах, улыбалась луна, она абсолютно надо всеми. Навсегда надо всеми: ночью, когда правят жажда и хаос.

Ирина наконец уснула по-настоящему: спокойно, без сновидений, даже не услышала, как Рыжий укутывает ее спальными мешками, пусть воздух уже согрелся, рассветало. Как, удивленно вскрикнув, прячет дары пещеры в карман палатки.

11

Утром Максим, который Петрович, собрался в больницу. Гарика же разбудить не удалось. Ясное дело, заразился, подцепил южный вирус от Лизаветы. Ирина не вставала тоже, устала вчера, испереживалась. Искать пещеру, понеся такие потери в численности состава экспедиции, нечего было и думать, хотя немного распогодилось, шторм отменили, пусть море и волновалось, плюясь волнами. Рыжий с Сергеем искупались, пошатались по пляжу, пиная разноцветные камешки. Разговаривать не хотелось. Промаялись до десяти утра, пока не начало припекать как следует. Рыжий сослался на головную боль и странную слабость, завалился в палатку – спать. Сергей устроился за палаткой в тенечке с книгой, но читать не получалось, супил красивые брови, смотрел на море, на деловитых сутулых бакланов и чаек. Время тянулось, как из ложки расплавленная нить самодельной карамели, лениво и приторно.

Максим вернулся к полудню по прочному зною, оставив Лизу в больнице еще на сутки. Высокая температура у Лизы держалась, не сбиваясь, четко, как строевой шаг, но бред от лихорадки врачи отрицали. Старенький доктор отметил дребезжащим, что твой стакан, голосом, мол, уважает чужие фантазии: география здесь располагает к преувеличениям, но разделять их – увольте! Максима же Лиза напугала, сухой жаркой кистью схватив за плечо и прошептав:

– Я доктору ничего не сказала, но ты знай: то, что вчера говорила, – правда! – И снова завела невнятную скороговорку из сплошных согласных звуков.

Максим малодушно решил оставить все как есть, не закладывая Лизу врачам. Либо само пройдет, либо дома разберутся. Всяко дома лучше.

Двухпалаточный лагерь явил ему сонное царство. Сергей, загорающий в тени большой мужской палатки, угрюмо посмотрел поверх книги:

– Все дрыхнут. Боюсь, тоже заболели. Мы с тобой на очереди. Эх, жалко отпуска! У тебя, кстати, аспирин какой-нибудь есть? Наши общественные фармазапасы подчистили, и аспирин, и анальгин, ни крошки не осталось. Надо сходить в аптеку, запастись. И арбуз купить – болящие проснутся, пить захотят. Спелый арбуз – самое верное дело в таких случаях. Сижу, к себе прислушиваюсь, вроде не лихорадит. У Гарика и Рыжего тоже температура, но не слишком высокая. К Ирине не заглядывал, неудобно.

Максим с Сергеем по очереди сбегали искупаться на место прежней стоянки, где кончался галечный пляж, потому что наконец-то разгулявшиеся волны не давали войти, а особенно выйти из воды, но на песчаном берегу не так страшно, если волна и уронит, песок не оцарапает тебя, как галька. По очереди сходили на набережную выпить кофе, в аптеку в центре поселка и на рынок за арбузом, даже ненадолго страшась оставить заболевших без присмотра.

Ирина проснулась ближе к вечеру в таком же состоянии, как Лиза вчера. Разве что не бредила табличкой-скрижалью, не доказывала им ничего фантастического. Глаза, волосы, даже изящные овальные ноготки потускнели, смуглая кожа обрела русалочий зеленоватый оттенок. Ира внятно выспросила, чем пичкают Лизу, снисходительно улыбнулась и отказалась ехать в больницу. Проснувшиеся недужные друзья, Рыжий с Гариком, налегали на арбуз, но проигнорировали аспирин.

– Не поможет, – кратко объяснила Ирина и стремительно уснула с арбузным соком на щеке.

Рыжий с Гариком переносили болезнь легче, даже прогулялись по берегу, поддерживая друг друга, как чета пенсионеров, но скоро устали и залезли в палатку.

Сергей же с Максимом лежали на песочке в стороне от лагеря, купались без счета и прикидывали, нельзя ли завтра выбраться на Башлангыч на пару, если остальные будут чувствовать себя сносно. Поздно вечером, пока они плавали в успокоившемся внезапно море, Ирина перебралась в большую мужскую палатку. Несущие