за то, что его не отторгли как инородное, пусть равно загорелое тело, но в речах стал разграничивать их и себя, «мы» пропало. Находок (Скрижали и Стержня) он опасался, неизвестно, как те проявят себя в городе.

– Я возьму домой, – говорил Максим.

– Подожди, сначала с женой разберись, – возражал Рыжий. – Мы возьмем сакральные предметы. Мы с Иришей сразу, как вернемся, съедемся, будем жить вместе и рожать, сколько получится. – Взглядывал на Ирину, подтягивался, морщил лоб и уточнял: – Поженимся тоже сразу. В прямом смысле сразу! Это же за деньги сейчас просто!

– Нет, – задумчиво уточняла Ирина, – рожать мы не будем. Пока. – Она стала редко улыбаться, но, похоже, кроме Сергея, этого никто не замечал.

Игорь-Гарик молчал. Он жил в комнате в коммуналке, по договоренности с мачехой. Везти туда дары пещеры не стоило: родители пожилые люди, как-никак отцу хорошо за пятьдесят уже. А если мачеха дары найдет невзначай? А если невзначай еще что?

– Я возьму! – уверенно заявляла Лиза. Она знала, что должна это сделать, давнее полудетское откровение, пережитое на берегу Волги, давало ей силы. Но о том мистическом откровении Лиза не рассказывала никому. – Я знаю самый быстрый ход увеличения посвященных: открою салон красоты, это пропасть сколько женщин, это такие перспективы и сразу! Прикиньте, я же за день смогу инициировать по дюжине теток! И мужчинок тоже – вне салона.

– Лиза! Это нужно? Правильно? – Сергей чувствовал, что спрашивает не то. – Тебе не станет противно?

Лиза обхватила его за шею тонкой рукой, показалось, что она готова заплакать, – нет, показалось, это глаза блестят, просто блестят глаза.

– Милый – никогда так не называла! Смешной какой! Слышал, что цель оправдывает средства? Неважно, кто сказал.

Все же она плакала, беззвучно, без слез.

«Не может быть, чтобы не сомневалась, – подумал Сергей. – Надо остановить! Остановиться!»

– Лиза, а ты справишься? А деньги на салон красоты где возьмешь? – громко спросил Гарик, но все дружно засмеялись. – Я помогу! – уверил Гарик.

Дары пещеры, их сакральные предметы, передали Лизе. На первое время. У нее была своя квартира. И не было родственников с потугами на контроль образа жизни: ее родители, выйдя на пенсию, вернулись в свой поселок на границе Псковской и Ленинградской областей.

12

Игорь и Сергей

Игорь не был романтиком. По существу и по обстоятельствам он не мог сделаться романтиком – хватало мачехи-профессора, специализирующейся по классической русской поэзии. Мачеху не ненавидел, просто не выносил ее присутствия, физически: начинал безостановочно чихать. Мать он почти не помнил, смутный плавный овал лица, высокий детский голос: «Гарик (вот откуда тяга к этому имени!), иди, детка, ко мне!» Мать уехала, когда ему исполнилось три года, уехала далеко, за границу, и даже мачеха, при всей язвительности ее, не поминала мать. Отец вечно пропадал на работе, сутками: ремонтировал и строил чужое жилье.

Пока Игорь был маленьким, его оставляли у родственников, всякий раз разных, на день, на выходные, на пару недель, чтобы отец с мачехой могли отдохнуть или съездить «проветриться». Игорь в родственниках путался, кое-кого запоминал, но не всех. Из пестрой ленты дядьев, теток, троюродных бабушек и далее сошелся только с двоюродным братом Сергеем, они даже перезванивались. Если Игорь и испытывал привязанность к кому-либо, то к Сергею, особенно за его ровное, чуть отстраненное отношение: без фамильярной жалости, без высокомерной опеки, без унизительного сострадания, но и без равнодушия.

Когда Игорь подрос, отец с мачехой перестали путешествовать, мачеха потеряла постоянную работу, поскольку часть кафедры сократили, похоже, язык и русская поэзия стали не нужны, и мачеха успела бы привязаться к пасынку, если бы от расстройства вплотную не занялась разведением невской маскарадной. Это разновидность сибирских кошек, похожих по окрасу на сиамских, но пушистых, красивых. От кошек Игорь стал чихать чаще.

Странно, что он легко поступил на бюджетное место в Университете, а до того еще странно, что хорошо учился в школе, разбираясь с домашними заданиями на чужих кухнях. Мачеха так и говорила подругам, полухвастаясь: «Странно, да?» Едва поступил, выяснилось, что у мачехи есть комната в коммуналке на Васильевском острове, туда Игорь и переехал вместе с началом учебного процесса.

Жаль, что Игорь не был романтиком, иначе влюбился бы в Васильевский остров после своего безликого спального района. Параллельные, словно по линеечке, улицы, которые не стали каналами, как задумывал Петр I, но не были и вполне улицами, каждая делилась на две линии с номером вместо названия. Это удваивало число перекрестков, но уменьшало путаницу, когда договариваешься о встрече. Изгибаться дугой позволялось лишь набережным, но они пользовались своим правом деликатно, неявно и сильно отличались от помпезных центральных набережных на другой стороне Невы: Дворцовой, Адмиралтейской, Английской. Крутую дугу натягивала стрелка Васильевского острова, это да. Стрелка – один из петербургских лубочных (или парадных) видов, но лишь в том случае, если смотришь через Неву с тех же Дворцовой, Адмиралтейской… Если ты внутри, на острове, пейзаж приручается, теряет глянец, обретает некоторую потертость, изящное благородство. А ежели белой петербургской ночью пройти под сверкающим белизной зданием Биржи, свернуть на набережную Макарова, затеряться во дворах, подняться-спуститься по съездам к пока незнакомым тебе желтым зданиям – ты пропал. Васильевский остров не отпустит, он заставит выучить свои линии (удивишься: не все нумерованы, есть и с названиями, например, Менделеевская линия), свои квадратные дворы, дома и эркеры, он начнет устраивать сюрпризы вроде пышного одуванчика, расцветшего золотыми монетами за решеткой перед подвальным окном, или вспыхнувшим корицей ароматом кофе из пышечной.

Нет, Игорь решительно не хотел отмечать эти соблазны. Разве пышечную на 1-й линии. Не из-за аромата, которого не встретишь в другом городе, нет. Нет! Потому что дешево. Вот почему. Игорь гордился тем, что не романтик.

Когда Сергей взял его с собой в группу спелеологов, а после и в экспедицию, Игорь двоюродного брата практически полюбил, то есть буквально по словарю Ожегова: испытывал чувство самоотверженной привязанности. Хотя привязанность появилась много раньше, давно: определение страдало неточностью, как любое определение, пытающееся перевести в слова нечто, не являющееся словом, знаком.

Деньги на поездку к Башлангычу Игорь заработал сам, не просил у мачехи. У отца-то и возможности попросить, считай, не было, с отцом они почти не разговаривали – тот не умел разговаривать «без дела», а задать первый в жизни вопрос по делу, сформулировав его как «Не можешь ли ты дать мне денег?», неловко.

В барышень-сокурсниц и прочих барышень Игорь не влюблялся и, соответственно, не любил. Он знал, любовь – это обманка, близкие бросают.