осторожно поставил бутылку на гальку, утопив в камешках для устойчивости, и спросил Лизу, значит ли это, что теперь она знает буквально все, ту же высшую математику, к примеру.

– Не до такой степени буквально. Я не способна к точным наукам, ты знаешь. Но за пару часов – меньше – освоила бы твою математику, если надо. Ее язык, по крайней мере. ЛЮБОЙ язык.

– Выдумщица! – Максим не согласился.

– Нет. Уже нет. Не солгу, мне теперь больно лгать, – непонятно ответила Лиза. – Но ты ведь и сам можешь попробовать!

Если их «совет» доселе напоминал разговор стандартных сумасшедших, то дальнейшее безумное обсуждение покатилось прямо-таки в античные глубины хаоса, с непременным Посейдоном, сжимающим гневный трезубец в деснице, усеянной солеными брызгами, расположившимся на гребне призрачной волны. Призрачной, потому что море твердо успокоилось. И явно прислушивалось к речам. А волн не было. Штиль.

Казалось, пропали не только волны, но и цвета сделались приглушенными, и звуки – ни нотки надоевшей музычки не доносилось с набережной, ни женского смеха, ни издевающейся птицы. Пропали и запахи: обыкновенные морские – соли и йода, раздражающие животные и естественные – от следов пребывания человека, даже сочные масляные лепешки утихомирились – наверное, остыли. Галька под локтями, пальцами, икрами утратила фактуру – не гладкая, не шершавая, словно на воздухе лежат. Только вкус остался – не коньяка, а вкус соли на губах и языке, вкус правды.

– Экий романтизм, – успел поразиться Сергей, но не задержался на оценке.

– Скрижаль, – уверяли недавние больные, – сама по себе не обеспечивала знанием, не поддавалась расшифровке несведущему. Знания требовалось инициировать, в первую очередь праязык. Для чего и служил каменный «чертов палец» цвета запекшейся крови. Именно что не палец, нет – молчать, гусары! – молчи ты, Максим, со своим бородатым анекдотом о гусарах и подсвечнике!

Новенький крохотный полупрозрачный краб спасался от Лизиного мизинца по гальке, боком, привычно. Напрасно боялся, Лизе не до него, даже не взглянула.

– Ты прав, Максим, со своей прозорливой растиражированной пошлостью, но все равно молчи! Потому что «чертов палец», Стержень, – один из фаллосов древнего Бога. Один из… Но это не смешно. Это удивительно, странно. Страшно. Но к чему бояться? Это расширяет возможности…

Сергей поморщился, хотя старался не показывать свою реакцию:

– Друзья мои, нельзя же с таким пафосом! Даже об удивительном. Уточним – об условно удивительном.

Максим пустил бутылку коньяка по кругу. Хлебнули по глотку, маленькому. Коньяк обжег губы и нёбо. Первыми включились птицы, закричали резко и буднично. После волны – мелкие, шлепками. После галька под ладонями обрела плоть: прохладную твердую гладкость. Далекая лаванда швырнула с гор свежий и отрезвляюще холодный аромат.

Лиза покраснела, похорошела от этого, чуть ли не смутилась и признала, что первая приняла знание. В себя. В прямом смысле. Это все их находка, их «чертов палец». Но сама для того пальцем не пошевелила – простите за тавтологию… Ирина приняла знание позже, следующей ночью. Так же невольно, во сне, как Лиза. Лиза, пожалуй, виновата – не предупредила. А что толку предупреждать – не поверили бы! Гарик и Рыжий получили знание через них, Лизу, Иру. Если инициация не напрямую, не посредством Стержня, а как у Гарика и Рыжего, инкубационный период короче, знание усваивается легче, быстрее, без лихорадки. Женщинам вечно достается, посетовала Лиза, и зрачки ее мерцали, словно не яростное солнце, а луна и костер освещали их «совет».

– Половым путем, стало быть, идете, товарищи… Как венерическую болезнь, имею в виду… – Максим за один глоток снизил уровень коньяка в бутылке вдвое. – И я могу. Языки, высшую математику, правила вождения на права, породы индийских обезьян… Все то же, что и ты, Лиза. И так просто. А назавтра или через неделю мы можем умереть от этой избыточной мудрости, когда болезнь знания разовьется, так?

– Я не думала об этом, – честно отвечала Лиза. – Не может быть, чтобы от этого умирали! И знания… Наверное, все же есть разница, как пройти инициацию. От человеческого партнера или непосредственно… Но, если не боишься, надо скорее начать, уезжаем ведь: тебе же еще болеть сутки, а в поезде болеть тяжело. И, Сергей! Если ты тоже хочешь попробовать, я могу. Ирка-то наверняка откажет.

Ирина согласно кивнула головой: откажу! Даже не улыбнулась. Они, вчерашние больные, а ныне неофиты, отягощенные знанием веков и знанием сегодняшним, были крайне серьезны, даже суровы.

– Ну что, Макс? Пойдем в палатку уединяться? А! Ведь ты женат. Ну что же, твоей жене эта безграничная мудрость не повредит, и вообще, чем больше нас будет, таких посвященных, тем лучше.

Максим раздумывал на протяжении пары глотков из стремительно пустеющей бутылки коньяка – жена Ася, тонкие скрещенные щиколотки на валике дивана, ее немного скрипучий голос: «Ты надолго? Хлеба купи на обратном пути!»; старший сын, с восторгом открывающий новую компьютерную игру: «Пап, после, мне сейчас некогда!»; младшенький: запах свежих белых грибов от хрупкого затылка, кудряшки над шеей – «кислая шерсть», синие в белую крапинку ползунки…

Встал, подал Лизе руку, и они отправились в палатку. Без стеснения, торжественно, как будто танцевали менуэт на придворном балу. Прочие сидели, обратившись лицом к солнцу, спиной к палаткам, с новыми строгими праздничными лицами, словно охраняя сакральный акт.

Лишь Сергей пробормотал, ломая брови:

– База отдыха имени Шодерло де Лакло.

Ему не стало страшно, но неуютно. Остановить друзей он бы не смог даже силой и не решил главного: стоит ли останавливать. Галька скрежетала под локтем, скрежетала вверху и сбоку птица, стройная коричневатая горлица. Очередной краб бежал вдоль берега, не остановленный ничем, никем. Рыжий, полусонная Ирина и даже Гарик равнодушно-напряженно изучали пылающий горизонт. До обеда еще оставалось достаточно времени.

Довольно скоро Максим вернулся, Лиза лишь выглянула наружу, приподняв дверной клапан:

– Сергей? – Он помотал головой. – Хочешь в мужскую палатку… Или позже? – сообразила Лиза, но он вторично отказался. Не из-за того, что подобный конвейер выглядел пошло: удивительное дело, что пошлости как раз не было, одна внушающая трепет безумная устремленность. Друзья взглянули на него без осуждения, они изумились отказу.

К отъезду все уже было решено и начерно спланировано. Теперь они торопились вернуться, хотя море ласкало их нетерпеливые тела нежно, как никогда, лаванда еще цвела на склонах гор, и соблазнительный запах шашлыков тянулся от набережной к воде прохладными вечерами, дразня, не насыщая. Требовалось срочно переделать мир, изменив его к лучшему, а у них все было для этого.

– Может, вы положите находки в банковскую ячейку? – спрашивал Сергей. Он был благодарен друзьям