что впервые за очень долгое время покинула дом в одиночестве и поняла, как отвыкла от таких вечерних путешествий.

Сентябрь предстал перед сеульцами мрачным и немного капризным. Деревья были уже практически голыми, и из-за дождей в воздухе не чувствовался терпкий аромат сухой опавшей листвы, который мне так нравился.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

«Нужно было сидеть дома, Лина, и не встревать во всё это. Зачем узнавать что-то о новом владельце дома убийцы или о Минсоке? Тебе даже никто спасибо не скажет», – ругалась я сама на себя.

Когда такси повернуло на нужную мне улицу Ильпальро, я попросила водителя остановиться. Подъезжать на машине к дому серийного убийцы мне не хотелось.

Во-первых, было лишним подогревать интерес таксиста, он и так половину пути поглядывал на меня через зеркало заднего вида.

Во-вторых, я собиралась украдкой оценить обстановку вокруг дома и, если что, быстро уйти незамеченной. Поэтому не спеша выдвинулась в нужном мне направлении.

Дело в том, что ещё какое-то время после ареста Минсока его дом неоднократно становился объектом для выражения общественного презрения. Недовольные били окна, рисовали на заборе и асфальте перед домом граффити со словами «смерть убийце», но после неудачной попытки поджога всё затихло, и в сети перестали мелькать заголовки о том, что дом Ким Минсока на Ильпальро вновь подвергся вандализму.

Я не испытывала никакой жалости к осквернённой недвижимости, просто не понимала, зачем нужно тратить столько сил, если преступник уже отбывает своё наказание в тюрьме и вряд ли вернётся к прежней жизни.

Когда на улице уже стемнело, я остановилась возле кирпичного забора, на котором висела табличка с номером двадцать три. Сделав ещё несколько шагов вперёд и оказавшись перед деревянными воротами, которые въелись мне в память после бесчисленных репортажей СМИ, я окончательно убедилась, что прибыла на место.

Быстро оглядевшись по сторонам, я уверенно потянулась к звонку домофона.

– Кого-то ищете?

Я обернулась на голос, и по телу пробежал лёгкий холодок. Окликнувшая меня пожилая женщина стояла в паре метров и вежливо улыбалась.

Одета она была скромно: лёгкая синтепоновая куртка застёгнута на все пуговицы, а на шее повязан ярко-фиолетовый шарф. Седые волосы были собраны в аккуратный низкий хвост, и в целом она производила впечатление безобидной старушки, но что-то в ней заставило меня напрячься.

Она рассматривала меня так, как ценитель искусства смотрит в галерее на картину, которую видит впервые, хотя многое о ней слышал – с неприкрытым восхищением. Будто все её ожидания оправдались и теперь она просто наслаждается увиденным.

Я откашлялась и заговорила, стараясь не выдавать своего волнения:

– Я хотела поговорить с новым владельцем этого дома.

О том, что дом Минсока был продан, я узнала, пролистывая сообщения на форумах, посвящённых преступлениям убийц Южной Кореи.

– Его сейчас нет в городе, – ответила незнакомка.

– Вот как, – произнесла я и отметила про себя, что, видимо, женщина в курсе, кто здесь проживал. – Не знаете, кто мог бы рассказать мне что-нибудь о Ким Минсоке?

От произнесённого имени на её лице не дрогнул ни один мускул, и это показалось мне странным, но затем я удивилась ещё больше, когда на мгновение уголки губ незнакомой женщины чуть потянулись вверх от лёгкой улыбки.

– Я могу, – проговорила она и, опустив руки, сделала поклон в знак уважения. – Меня зовут Хан Юнми. Я знаю, кто вы, и очень рада наконец познакомиться с вами, писательница Ким.

Глава 7

Потерянные души

В небольшой кофейне, в паре кварталов от дома Ким Минсока, вкусно пахло шоколадом и какао. От манящих ароматов начинал урчать живот, и для того, чтобы немного приглушить нарастающее желание съесть огромный кусок какого-нибудь пирожного, я сделала быстрый глоток холодного американо.

Госпожа Хан Юнми предложила поговорить в кофейне. Она не переставала мило улыбаться и даже заказала мне напиток, но, несмотря на такую вежливость с её стороны, было в ней нечто пугающее, что заставляло меня нервничать.

– Как вы поживаете, писательница Ким? – спросила она, когда я поставила стакан с кофе на стол.

– Неплохо, спасибо. – Мой голос дрогнул, видимо, я до сих пор никак не привыкла к тому, чтобы кто-то интересовался тем, как у меня дела.

– Должна признаться, я совсем не ожидала встретить вас на Ильпальро, – всё так же улыбаясь, продолжала госпожа Хан, – воистину знак небес.

– Прошу прощения, – я с недоумением посмотрела на женщину, – знак?

Госпожа Хан тихо рассмеялась и опустила голову, словно смутилась из-за моего вопроса. От её реакции на мои слова тревога становилась всё больше ощутимой. Было в этой женщине что-то странное, но пока я никак не могла понять, что именно.

– Возможно, это покажется глупостью, но я хотела с вами познакомиться, – её глаза наполнились слезами, – прежде чем умру. Я много молилась, чтобы эта встреча состоялась, и вот Господь услышал меня.

Она достала из кармана куртки тканевый белый платок и принялась вытирать с лица покатившиеся из глаз слёзы. Слова госпожи Хан застали меня врасплох, я принялась озираться по сторонам, словно проснулось предательское ощущение того, что вот-вот должно произойти нечто плохое.

– Вы наверняка смущены моими словами, но встреча с автором «Руководства к убийству» для меня на самом деле событие огромной значимости.

– Спасибо, – выдавила я из себя и спросила, – но почему?

– Ох, старая голова, – госпожа Хан легонько стукнула себя по лбу и смущённо улыбнулась, – забыла сказать самое главное. Дело в том, писательница Ким Лина, что Ким Минсок убил мою дочь.

Внутри меня что-то оборвалось и с тяжестью рухнуло вниз. Руки стали ватными, язык онемел, и я не могла выдавить из себя никакого слова или звука.

Самым большим страхом, который я прятала глубоко в душе, была вероятность встречи с родственниками жертв. Даже быстро пересечься взглядами с кем-нибудь из них я боялась больше, чем собственной смерти. Сколько бы я ни уверяла себя в том, что текстом невозможно убить, чувство вины грызло изнутри. Примириться с мыслью, что твоё произведение ожило и нанесло кому-то непоправимый вред, крайне сложно, если у человека есть совесть, и в такие моменты я завидовала тем, кто не испытывает душевных мук.

Теперь мой страх стал реальностью, и госпожа Хан сидела передо мной, по-прежнему улыбаясь, и мне ничего не оставалось, кроме как молча сгорать от взгляда женщины, потерявшей дочь. Возможно, сейчас она плеснёт мне в лицо горячим какао из своей кружки, не было бы лишним как-то приготовиться к этому: поднять руки, чтобы закрыть лицо,