балет, когда я не могла, как часто Светлана появлялась в городе до официального возвращения, кто из его людей мог знать о тайном общении детей, были ли у него в последние два года странные всплески наличных расходов.

Под конец мне казалось, что я сдаю не историю брака, а показания по делу о мошенничестве. Хотя, возможно, так оно и было. Мошенничестве эмоциональном, семейном, человеческом.

- И еще, — сказал Артем, когда закрыл блокнот. — С сегодняшнего дня забудь фразу «я, наверное, схожу с ума».

Я удивленно вскинула глаза.

- Что?

- Ты несколько раз это сегодня сказала. Не вслух в явном виде, а в оборотах. «Может, я преувеличиваю», «может, мне уже мерещится», «может, это совпадение». Прекрати. Это любимый коридор для людей, которые хотят, чтобы ты сама усомнилась в своей адекватности.

Я открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Славина тактика последние дни строилась именно на этом: спокойным тоном выставить меня слишком эмоциональной, слишком резкой, слишком болезненной. И если я сама начну помогать ему, мне конец.

- Поняла, — тихо сказала я.

- Хорошо. Тогда второе правило. Все, что можно — письменно. Все, что нельзя письменно — кратко и при свидетелях.

- У меня уже ощущение, что я живу не жизнь, а тактическую карту.

- Так и есть, — спокойно сказал Артем. — Просто раньше ты думала, что играешь в брак.

От этой фразы у меня в груди снова болезненно кольнуло. Потому что страшнее всего было признать: возможно, он прав.

---

ГЛАВА 40

ГЛАВА 40

ГЛАВА 40

Когда мы вышли из ресторана, на Патриарших шел мелкий, почти невидимый дождь. Артем предложил подвезти. Я отказалась. Не потому что не хотела. Потому что пока не могла позволить себе хоть что-то, что выглядело бы как слабость. Или как шаг в чью-то сторону. Мне и так было слишком шатко внутри.

Он не настаивал. Только коротко спросил:

- У тебя есть кто-то, кто проверит, не отслеживают ли твою машину и телефон на бытовом уровне?

Я застыла.

- Что?

- Муж такого склада, как ты описываешь, редко ограничивается разговорами, если контроль начинает ускользать.

- Ты думаешь, он следит?

Артем пожал плечом.

- Я думаю, это стоит проверить, а не гадать.

Господи. Я уже хотела сказать, что это паранойя, но вовремя вспомнила его же слова. Не называть свою настороженность сумасшествием.

- Хорошо, — ответила я. — Проверим.

Он кивнул. Потом, уже открывая передо мной дверь машины, вдруг сказал:

- И еще. Если станет совсем тяжело — не геройствуй в одиночку.

Я подняла на него глаза. В этой фразе впервые за весь вечер было что-то не только профессиональное. Что-то человеческое, теплое, хоть и очень сдержанное. И от этого внутри опасно дрогнуло.

Я тут же заставила себя собраться. Не время, не место, не тот этап жизни, где можно позволить себе расплываться от чужой надежности.

- Спасибо, — сказала я суховато.

Он едва заметно усмехнулся.

- Я не обидчивый.

- Это успокаивает.

- Я рад.

На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то еще. Но Артем только шагнул назад и произнес:

- Завтра к обеду дам первый срез, что удалось поднять с поверхности. Глубже — посмотрим.

Я кивнула и села в машину. Только когда отъехала, поняла, что дышала все это время чуть свободнее. И от этого мне стало почти страшно.

---

ГЛАВА 41

ГЛАВА 41

ГЛАВА 41

Дома — то есть у Лены — меня ждал сюрприз. Неприятный, разумеется. На кухне за столом сидела Кира с телефоном в руках и таким выражением лица, какое бывает у людей, которые слишком долго плакали, а потом резко остановились. Лена мыла кружку у раковины и по одному ее напряженному плечу я сразу поняла: что-то случилось.

- Что? — спросила я прямо с порога.

Кира подняла на меня глаза.

- Мне написала Светлана.

У меня в животе все стянуло в узел.

- Покажи.

Дочь молча протянула телефон. Сообщение было длинным. Слишком длинным для якобы осторожной взрослой женщины.

«Кирочка, я не хочу вмешиваться, но мне очень больно видеть, как тебя разрывают между родителями. Ты чудесная девочка и ни в чем не виновата. Иногда взрослые женщины не могут справиться со своими эмоциями и делают детей участниками своей обиды. Я очень надеюсь, что ты сохранишь с папой ту нежность, которую между вами никто не должен разрушить. Если тебе захочется поговорить спокойно, я всегда рядом.»

Я дочитала до конца и почувствовала, как у меня немеет лицо. Не от шока. От бешенства такого градуса, что организм, видимо, решил притормозить меня физиологически.

- Ты отвечала? — спросила я.

- Нет, — тихо сказала Кира. — Я сначала хотела. А потом… потом мне стало противно.

Я подняла на нее глаза. Впервые за последние дни — по-настоящему внимательно.

- Противно?

Она кивнула.

- Она пишет так, будто ты истеричка. А сама… — Кира запнулась. — Сама ведь знала, что сделала.

У меня в груди что-то дрогнуло. Очень осторожно, почти невесомо. Не облегчение. Нет. Но, возможно, первая тонкая трещина в той стене, что возводили между нами.

- Можно, я это сохраню? — спросила я.

Кира пожала плечами.

- Да.

- И, Кир…

Она ждала.

- Спасибо, что не ответила ей за моей спиной.

Дочь отвела взгляд.

- Я не хочу больше быть между вами, мам.

Я подошла и села рядом.

- Я тоже не хочу, чтобы ты там была.

- Тогда почему все равно так получается?

Вопрос оказался настолько точным, что я на секунду потеряла дар речи. Почему? Потому что твой отец испугался потерять контроль. Потому что его любовница решила сыграть в добрую женщину. Потому что взрослые люди иногда бывают омерзительно слабы, даже если внешне кажутся сильными. Но вслух я сказала только:

- Потому что некоторые взрослые не умеют держать границы там, где должны.

Кира помолчала, потом тихо спросила:

- Папа правда всегда был таким?

Я смотрела на нее и понимала, что это вопрос не только про него. Про меня тоже. Про то, как я жила. Что видела. Что выбирала не замечать.

- Не всегда, — ответила я. — Но что-то похожее в нем было давно. Я просто не думала, что однажды это будет направлено на нас.

---