мою, только-только налаженную жизнь с грохотом ворвется нечто абсолютно неизвестное и, я чувствовала это кожей, потенциально опасное.

Гости появились где-то за час до обеда, без лишнего шума и предупреждения, как и подобает людям их статуса, — словно тени, возникшие из осеннего тумана.

Взволнованная, раскрасневшаяся от бега служанка, чуть не споткнувшись о высокий порог, постучала в дверь моей спальни.

— Госпожа, вас спрашивают! Они уже здесь! — выпалила она, задыхаясь и широко раскрыв глаза.

Пришлось с усилием, будто против воли, подниматься со своего кресла у камина и медленно спускаться по парадной лестнице в главный холл. Пальцы рук были ледяными, но внутри царило странное, почти химическое спокойствие, наведенное зельем. Примерно за полчаса до этого я велела позвать домашнего лекаря, и он, щуплый старичок с дрожащими руками, принес мне маленький хрустальный пузырек с мутноватыми каплями, пахнущими мятой и чем-то горьким. «Успокоят нервы, ваша светлость, но сознание не затуманят», — заверил он, кланяясь. Я, не раздумывая, капнула нужное количество под язык, и теперь легкая, ватная отрешенность начала окутывать сознание, словно мягкая подушка, сглаживая острые углы панической тревоги.

Гости уже ждали меня в центре просторного, выложенного мрамором холла, неподалеку от массивной дубовой двери. Их было двое. И даже через легкую дымку успокоительного я не могла не отметить, что это были чрезвычайно видные, внушительные мужчины.

Старший, тот, что был чуть впереди, сделав полшага, — высокий, широкоплечий, с безупречной военной выправкой. Темные, с проседью у висков волосы были коротко и практично острижены, лицо с резкими, волевыми чертами, прямым носом и твердым, квадратным подбородком казалось высеченным из гранита суровым ваятелем. Он был одет в дорогой, но подчеркнуто строгий камзол из темно-синего сукна без лишних украшений, и его пронзительный, холодный, серый взгляд, будто сканирующий местность перед атакой, оценивающе и быстро скользнул по мне с головы до ног, когда я спускалась по лестнице.

Его спутник, чуть моложе и пониже ростом, казался его полной противоположностью. Длинные, густые волосы цвета воронова крыла были небрежно завязаны у него в низкий хвост у самого затылка, а на утонченном, почти женственном лице с высокими скулами и темными, миндалевидными глазами играла легкая, чуть надменная, самоуверенная улыбка. Его одежда была более изысканной и живописной — короткий камзол из узорчатого бордового бархата, тонкие кружева на манжетах белоснежной рубахи, золотая цепь с каким-то кабалистическим знаком на груди. Он стоял, слегка отклонившись назад, с непринужденной небрежностью в позе, изучая обстановку холла с видом искусствоведа в провинциальном музее.

Оба, заметив мое появление, совершили легкий, едва заметный, но безупречно отточенный поклон, в котором читалось и уважение к титулу, и сознание собственного превосходства. Я остановилась на последней ступени, чувствуя, как сила лекарства помогает мне сохранять маску невозмутимости на лице и не позволяет коленям предательски подрагивать.

Глава 12

— Добрый день, — поздоровалась я, спускаясь с последней ступени и делая несколько плавных, размеренных шагов навстречу. Я мысленно радовалась, что мой голос звучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи, и поклон получился плавным и достойным, ни слишком низким, ни слишком легкомысленным. — Приветствую вас в моей скромной усадьбе «Алые розы». Я — маркиза Светлана Д’Эруа.

Темноволосый, тот, что был старше, и чья осанка кричала о долгих годах военной выучки, ответил на мое приветствие безупречным, хоть и сдержанным, поклоном, угол которого был выверен с математической точностью. Его движения были лишены всякой суетливости, точными и экономными, как у человека, привыкшего беречь силы для главного.

— Добрый день, ваша светлость, — произнес он, и его голос, низкий и бархатистый, с легкой хрипотцой, идеально соответствовал его импозантной внешности. — Рад наконец-то познакомиться с вами лично. Позвольте представиться: Ричард горт Мартанарский. А это мой младший брат, Дарий.

Дарий, стоявший чуть позади и сбоку, как верный паж или тень, склонил голову в почтительном, но предельно кратком кивке, не поднимая взгляда. Он не произнес ни слова, его тонкие губы были плотно сжаты, а вся поза выражала полную, почти инстинктивную подчиненность воле старшего брата. Типичная картина для младшего сына, лишенного титула и значимого положения, чье присутствие здесь было обусловлено лишь милостью и указанием герцога.

— Вы слишком любезны, — отозвалась я, соблюдая светскую игру, но уже отмечая про себя эту красноречивую динамику. — Дорога, уверена, была неблизкой и утомительной. Не угодно ли вам пройти в малую гостиную? Там куда уютнее, и обед, к счастью, почти готов.

— Мы будем весьма признательны за ваше гостеприимство, — ответил герцог Ричард, делая изящный, но властный жест изящною кистью, позволяющий мне идти первой, указывая дорогу. Дарий молча, как тень, последовал за нами на почтительной дистанции, его шаги были бесшумными.

В малой гостиной, где уже был накрыт стол и пылал камин, царила торжественная, почти давящая тишина, нарушаемая лишь веселым, беззаботным треском поленьев. Я заняла свое место во главе стола, герцог Ричард, дождавшись, пока я сяду, с той же военной точностью устроился справа от меня. Дарий, выдержав небольшую, но заметную паузу, молча занял место напротив брата, держась на почтительной дистанции и уставившись на свою тарелку.

Беседа за обедом была, по сути, умело направляемым монологом герцога, в который я лишь вставляла необходимые, отрепетированные реплики. Он начал с неизменных светских тем — о погоде, о дороге, но его вопросы, даже самые невинные, были точными и несли скрытый, деловой подтекст.

— Ваши владения, на первый взгляд, производят впечатление образцового порядка, маркиза, — заметил он, откладывая вилку после первого блюда. Его пальцы сомкнулись вокруг ножки бокала. — Судя по аккуратным скирдам и полным токам, урожай в этом году был более чем удачным.

— Мы безмерно благодарны небесам за их благосклонность, ваша светлость, — осторожно, словно ступая по тонкому льду, ответила я. — И, конечно, нашим крестьянам за их тяжелый, ежедневный труд. Да, амбары, слава богам, действительно заполнены.

— Это