бездонных болотах, тянувшихся до самого горизонта, и пыталась бежать от невидимых, но неумолимо приближающихся преследователей, чье тяжелое дыхание я слышала за спиной. Потом я безнадежно пыталась найти выход в бесконечных, темных, сырых каменных лабиринтах, где стены с грохотом сдвигались, едва я проходила, захлопывая ловушки и отрезая пути к отступлению. А затем — резкий, кинематографичный поворот, и я уже металась, уворачиваясь от свистящих, как змеи, стрел, которые пускали в меня невидимые, но смертельно умелые лучники из непроглядной густой тьмы. Во сне я физически, до тошноты, чувствовала леденящий ужас, свинцовую тяжесть в ногах и бешеный стук собственного сердца, готового вырваться из груди.

Проснулась я еще до рассвета, в ледяном, липком поту, с прерывистой одышкой и в отвратительном, зловещем настроении. Одеяло было сбито в беспомощный комок у моих ног, а подушка валялась на полу — видимо, я ворочалась и боролась с невидимыми врагами всю ночь, не находя покоя. Голова раскалывалась на части, глаза слипались и саднило, а на душе лежала тяжелая, давящая тревога, будто я и правда провела всю ночь в изнурительном бегстве, а не в безопасности собственной мягкой, дорогой постели. Первые бледные, слабые лучи солнца, робко пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, не сулили ничего хорошего — они лишь безжалостно приближали момент неминуемой встречи с пугающей неизвестностью.

Я с трудом заставила себя подняться с постели, чувствуя, как каждый мускул ноет и протестует — и от того, что я совершенно не выспалась, и от накопившегося за ночь нервного напряжения. Ноги были ватными и непослушными. Воздух в спальне казался спертым, тяжелым и несвежим, несмотря на ночную прохладу.

Словно несчастный, плетущийся на мучительную казнь, я дошла до шелкового шнурка колокольчика и дернула его, призывая помощь. В комнату бесшумно вошла горничная. Ее бодрый взгляд сразу же стал профессионально-сочувствующим и настороженным при виде моего, должно быть, помятого, бледного, с темными кругами под глазами лица.

— Ванну, пожалуйста, — тихо, почти сипло сказала я, и мой голос скрипел от бессонной ночи и нервной сухости во рту. — И капните что-нибудь... бодрящее в воду. Чтобы прояснило мысли.

Служанка, не проронив ни слова, почтительно склонила голову и удалилась, а я так и осталась стоять посреди комнаты, бесцельно уставившись в замысловатые, переплетающиеся узоры на ковре, словно надеясь найти в них ответы на свои тревоги. Вскоре вернулись уже несколько девушек, согнувшись под тяжестью больших медных кувшинов с дымящейся горячей водой, неся с собой свежие, резкие ароматы розмарина и перечной мяты, которые должны были прогнать остатки сна и прояснить затуманенную голову. Я безучастно позволила им расплести мои спутанные за ночь волосы и почти безвольно погрузиться в наполненную ароматной водой глубокую медную купель.

Горячая вода вначале обожгла кожу, заставив вздрогнуть все тело, но постепенно проникающее тепло начало разгонять ледяную оцепеневшую дрожь в мышцах. Я закрыла глаза, из последних сил пытаясь отогнать назойливые остатки кошмарных видений, но за веками все равно мелькали смутные тени болот и откуда-то летели тонкие, свистящие стрелы. Резкие, холодные ароматы трав бодрили нервы, но были бессильны против тяжелой, как свинец, тревоги, что лежала на душе. Я мылась почти механически, движениями мочалки и рук, лишенными всякого удовольствия или осознанности, лишь выполняя необходимый, почти ритуальный акт очищения перед испытанием.

После ванны, с наслаждением завернувшись в мягкий, согретый у камина махровый халат, я позволила служанке помочь мне надеть простое, но достойное случая домашнее платье из плотного темно-синего бархата, без лишних кружев и драгоценностей. Она старательно, почти с материнской заботой, причесала мои влажные, тяжелые волосы, убрав их в простую, но элегантную гладкую прическу, не отвлекающую внимания.

Но внутри, под этой внешней оболочкой порядка, все оставалось прежним — сжатым в тугой, болезненный комок тревоги. Смотреть на свое бледное, с синевой под глазами отражение в зеркале не хотелось категорически, будто бы я боялась увидеть в нем подтверждение своих страхов. Следовало бы уже активно готовиться к приему гостей, отдавать последние распоряжения, лично проверять готовность покоев и праздничного стола, но у меня совершенно не было для этого ни физических сил, ни душевного настроя. Казалось, будто на мои плечи давит вся незримая, гнетущая тяжесть предстоящего дня, не оставляя места ни для чего, кроме тягостного, выматывающего ожидания и смутного, но неотступного опасения перед неясным, пугающим будущим.

Завтракала я в полном, почти гнетущем одиночестве, в огромном, продуваемом ледяными сквозняками парадном обеденном зале, сидя в одиночестве за бесконечно длинным, пустым, начищенным до блеска столом. Единственный звук — звяканье моей серебряной ложки о тонкий фарфор — отдавался гулким, укоризненным эхом в звенящей тишине. Эрика снова не вышла из своей комнаты, предусмотрительно прислав служанку с тихими извинениями и просьбой передать еду наверх. Да я, честно говоря, и не настаивала. Было совершенно неизвестно, в какое именно время и с какими именно намерениями явятся эти злополучные, нежданные гости. Так что Эрике и правда было куда разумнее и безопаснее оставаться в своей комнате-убежище, пока вся эта тревожная ситуация хоть как-то не прояснится.

Я почти не заметила и не ощутила вкуса того, что ела — какая-то безликая овсяная каша с медом, холодный кусок ветчины. Все казалось безвкусным и проглатывалось с трудом, комом вставая в горле. Я механически, движимая лишь инстинктом, проглотила то, что лежало на тарелке, отпила несколько глотков ледяной воды из хрустального бокала и, не в силах больше выносить это одиночество, поднялась к себе в кабинет. Уселась в глубокое кожаное кресло у камина, уставившись на ярко пылающие, потрескивающие поленья, тщетно пытаясь сосредоточить все свое внимание на гипнотическом танце языков пламени и их монотонном треске. Я никогда не любила это томительное, вытягивающее все соки ожидание, неважно, чего или кого — автобуса на холодной остановке, результатов медосмотра или высокопоставленных, несущих угрозу гостей. А сегодня, когда от исхода этого визита могло зависеть так много, приходилось просто сидеть, бессильно опустив руки, и ждать, пока в