Я прошла между высоких, темных стеллажей, и знакомый, успокаивающий запах старой бумаги, воска и кожи мягко окутал меня. Здесь, в тишине, среди вековой мудрости и знаний, я чувствовала себя в относительной безопасности, будто за стенами крепости. Весь остаток дня и, вероятно, часть ночи предстояло провести, склонившись над пыльными фолиантами, пытаясь разгадать загадку, принесенную зловещей стеклянной стрекозой. От результатов этих поисков зависело слишком многое — возможно, даже моя дальнейшая судьба в этом мире.

Книга, как я и предполагала, оказалась старой, выпущенной, судя по архаичному шрифту и ломкой, пожелтевшей бумаге, лет двадцать — тридцать назад. Пахла она не просто библиотечной пылью, а именно временем, затхлостью и забвением, и многие страницы местами были подпорчены влагой, отчего изящные виньетки и буквы чернил местами расплылись в синеватые кляксы. Я отдавала себе отчет, что информация в ней могла безнадежно устареть, что гербы могли поменяться, а родственные связи — переплестись иначе, но была безмерно рада и таким скудным крупицам. В моем отчаянном положении любая, даже самая малая зацепка была на вес золота.

С трудом разбирая убористый готический шрифт и порою нарочито витиеватые, напыщенные формулировки, я, пролистав немало страниц, смогла выудить несколько ключевых, сухих фактов о роде герцогов Мартанарских.

Род этот, как утверждал справочник, являлся побочной, но весьма знатной, древней и уважаемой ветвью самого императорского дома Альтрион. Основанный несколько столетий назад младшим, любимым сыном одного из императоров, получившим титул герцога горт — высший среди герцогских титулов, — он всегда сохранял тесные, хотя, как намекал автор, и не лишенные скрытой напряженности, связи с троном. Основная их резиденция располагалась в столице, в величественном дворце из белого песчаника, известном как «Пристанище Приливов», хотя справочник сухо и бесстрастно утверждал, что «род сей имеет многочисленные владения, поместья и концессии в различных частях Империи, кои исправно приносят стабильный и весьма значительный доход».

Наследование в роду, как и у большинства древних аристократических семей, было строго майоратным. Главой рода и единоличным обладателем всего состояния, всех земель, титулов и политического влияния становился исключительно старший законный сын после смерти отца или любого другого старшего родственника. Младшие дети, будь то сыновья или дочери, считай, оставались без значительного наследства и должны были всецело рассчитывать лишь на милость и кошелек нового главы семьи. Для дочерей это означало необходимость как можно более выгодного брака, а для сыновей — поиск собственного пути на службе или в деле.

Именно поэтому, как с некоторым, даже одобрительным, придыханием отмечал анонимный автор справочника, из рода Мартанарских исторически вышло множество прославленных, до безрассудства храбрых военных, отважных мореплавателей и преданных офицеров Императорской Гвардии. Для младших сыновей армия и флот были едва ли не единственным социальным лифтом, способом заработать состояние, славу, земли и хоть какую-то независимость от милости или каприза старшего брата. Они шли на службу, проявляли выдающуюся храбрость (а часто и безрассудную удаль) на полях сражений и в морских походах, пытаясь вырвать у судьбы то, что им было не даровано по праву рождения.

Я откинулась на высокую резную спинку стула, смотря в потолок и размышляя над прочитанным. Нынешний герцог, судя по всему, был тем самым старшим сыном, главой могущественного рода, обладателем всех его богатств и привилегий. А его брат… Скорее всего, одним из тех самых младших отпрысков, вынужденных с мечом в руке или на капитанском мостике искать свой путь и свое место под солнцем. Но что, в каких высочайших сферах, могло привести их сюда, в мою глушь? Какая-то секретная военная кампания? Но мы были далеко от всех неспокойных границ. Дипломатическая миссия? Крайне сомнительно для лица такого ранга. Семейные дела? Наша скромная ветвь Д’Эруа никогда не была близка к императорскому дому и его боковым ответвлениям.

Знакомая, леденящая тревога снова сжала мой желудок в тугой узел. Визит таких людей, игроков на самой вершине власти, редко сулил что-то простое и безобидное. Они были рождены и воспитаны в самой гуще сложной, безжалостной и амбициозной династической игры, правила которой я лишь едва начинала смутно различать. И теперь, волей случая или чьей-то воли, эта чужая, опасная игра приходила прямо к моему порогу.

Глава 11

Я сидела в книгохранилище до самого позднего вечера, пока за свинцовыми стеклами окон не стемнело окончательно, поглотив очертания парка, и пока одна из служанок не принесла несколько толстых восковых свечей в массивных серебряных подсвечниках, чей мерцающий свет рождал на стенах причудливые, пляшущие тени. Я вгрызалась в запутанные, как клубки змей, родословные правящих семей Империи, в которых то и дело всплывали темные пятна — внезапные отравления, предательства, браки по холодному расчету и подозрительно своевременные смерти вполне здоровых еще вчера людей. Я повторяла, как заклинания перед страшным ритуалом, сложные, незыблемые правила придворного этикета: кто, кому и на сколько градусов должен склонить голову первым, как правильно представить гостей разного ранга, чтобы никого ненароком не унизить, какие темы — политика, религия, финансы — категорически запрещено поднимать в светской беседе и тому подобную муть. Буквы постепенно начали расплываться и плясать перед моими уставшими глазами, сливаясь в единые серые, бессмысленные линии, но я с силой терла виски и заставляла себя концентрироваться, сжимая в пальцах перо до побелевших костяшек. Я читала снова, снова и снова, пока слова не переставали иметь какой-либо смысл.

В конечном итоге я, так и не поужинав, побрела в спальню и улеглась спать. Одна мысль о еде вызывала приступ тошноты. В горле стоял тугой, никак не проглатываемый ком тревоги, а в висках отдавалась тупая, монотонная боль от многочасового напряженного чтения при тусклом, обманчивом свете свечей. Желудок болезненно сжимался от нервного голода, но мне было совершенно не до его капризов — все мысли занимала лишь одна, навязчивая и пугающая: завтра.

Ночью мне снилась всяческая муть. Беспокойные, обрывистые, как лоскуты разорванного полотна, сны, в которых я увязала по колено в зловонных, черных,