А сам… — он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего, и дико оглянулся по сторонам.

— Всё правильно, Семён. Выдыхай, — я похлопал его по плечу. — Ты всё правильно сказал.

— Конечно всё правильно, — раздался голос рядом. — Быстрее сядешь — быстрее выйдешь. Это правильно!

Рябой вздрогнул и оглянулся. Нашим соседом под кепочкой оказался Сидорчук. Старшина выглядел монументально — в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, с тяжелым взглядом и прилипшей к губе папироской. Прямо и не узнать участкового!

Рябой обмяк. Весь его гонор, все мечты о Сочи и белых штанах лопнули, как пузырь жвачки у Эдика.

— Всё… — прошептал он. — Допился на хрен…

— Семён Валерьевич Рябцев, — басом прогудел Сидорчук, подходя к столу. — Пройдемте, гражданин. Есть разговор с некоторыми последствиями. Будешь дёргаться — последствия начнутся наноситься сразу.

Сидорчук профессионально подхватил Рябого под локоть. Тот даже не сопротивлялся.

— Ну что, Геннадий? — участковый глянул на меня. — Есть прикидки на то, куда сныкали?

— Где-то на территории путяги, Федор Иванович. Залихватов побоялся деньги домой нести, спрятал на нейтральной территории. Ждите гостя. Артурчик сегодня обязательно придет проверить свои сокровища — слух про дактилоскопию должен сработать. Да и про то, что Рябого замели, тоже скоро будет известно. Очко у него сыграет, вот зуб даю!

— Добро, — Сидорчук поправил фуражку. — Пошли, Рябцев. Сочи отменяется. Магадан по сути тоже неплохой курорт. А что? Воздух свежий, природа первозданная. Спорт и расписание…

Когда они вышли, я допил свое выдохшееся пиво. Горькое. Явно немилосердно разбодяженное. Впрочем, при вокзале всегда так, что беляши, что пиво — пассажиры возьмут с собой, а уж что плохое, что хорошее… Поезд уже увёз терпилу!

— Шуруп! — крикнул я в окно. — Снимайся с поста! Идем в засаду. Сегодня у нас по плану — торжественная сдача комсомольских взносов в особо крупных размерах.

За окном сгущались сумерки апреля 1970-го. Над Москвой зажигались фонари.

Глава 8

«Нужно выпросить у родителей пустой флакон из-под шампуня, литровую бутылку „Белизны“ или какую-то другую пластиковую емкость и проковырять гвоздем отверстие в пробке. Еще штрих — вставить в получившуюся дырку половинку шариковой ручки без стержня, и закрепить ее, чтобы не пропускала воду, например, пластилином. Вуаля — дальнобойная брызгалка готова!».

Маленькие хитрости

Апрельская ночь опустилась на Москву чернильными сумерками. Воздух заметно похолодал, запахло сырой землей, набухающими почками и той специфической городской пылью, которая оседает на асфальт после вечерней поливалки.

Территория ПТУ-31 в этот час напоминала зону отчуждения. Темные корпуса, спящие станки в мастерских и только одинокий фонарь поскрипывал на ветру у главного входа. Он словно жаловался на нелёгкую жизнь и одновременно выхватывал из мрака кусок щербатого асфальта.

Мы с участковым Сидорчуком залегли в пока ещё только набухающих листочками кустах сирени, возле чугунного забора. Позиция была выбрана по всем правилам тактики: отличный сектор обзора на левую пристройку — там, где хранился всякий списанный хлам и куда даже днем редко кто совался.

Наш доблестный сторож, дед Андрей Валерьевич Шпаков, вооруженный двустволкой, заряженной солью, и фонариком «Летучая мышь», попытался было сорвать спецоперацию. Он вынырнул из темноты, как партизан из землянки, грозно клацнул затвором и хрипло скомандовал:

— А ну, кто там в кустах шебуршит⁈ Стреляю без предупреждения, хулиганье!

Сидорчук, чертыхнувшись сквозь зубы, вынужден был приподняться. В свете фонарика блеснула красная книжечка с гербом.

— Отставить стрельбу, отец. Милиция работает. Засада у нас тут. Иди к себе в будку, чай пей и нос не высовывай, пока не позову. Понял?

Шпаков мгновенно сдулся, приложил руку к треуху и растворился в темноте, бормоча извинения. Прямо солдат невидимого фронта. Правда, его кряхтение иногда слышалось то справа, то слева. Но это он явно просто так показывал, что бдит и даже на секунду не прилёг.

Моя личная армия тоже была расставлена по точкам. Витька Шуруп, дрожа от холода и возбуждения, изображал куст возле центрального входа. А с противоположной стороны пристройки, в тени старой трансформаторной будки, тяжело дышали Кабан и двое его самых крепких сподручных.

Я пообещал Сереге, что если мы сегодня возьмем «несуна», то я лично организую им банкет, который затмит первомайскую демонстрацию. Кабан идеей проникся и теперь сидел тихо, как мышь под веником, сжимая в пудовых кулаках обрезок черенка от лопаты.

Время тянулось медленно, как старый гречишный мёд. Сидорчук рядом со мной сопел, изредка почесывал усы.

— Генка, — зашептал он мне в самое ухо, обдавая запахом табака. — А вдруг твой слух про дактилоскопию не сработал? Вдруг он не придет?

— Придет, Федор Иваныч. Куда он денется с подводной лодки, — так же тихо ответил я. — Такие, как наш Артурчик, больше всего на свете боятся за свою шкуру. У него сейчас в голове только одна мысль: если завтра изымут деньги с его отпечатками, папа из райкома его не спасет. Ему надо перепрятать кэш. Или уничтожить улики.

На часах, которые я экспроприировал у Шурупа (мои-то командирские остались в 2026-м), стрелки сошлись на цифре двенадцать. Полночь. Время привидений и страшных дел.

И тут со стороны глухого переулка послышался легкий шорох. Мягкий скрип гравия под подошвами. Тень, более плотная, чем окружающий мрак, бесшумно перемахнула через низкую ограду и скользнула вдоль кирпичной стены. Фигура двигалась осторожно, прижимаясь к стене и то и дело замирая, прислушиваясь к ночным звукам.

Сидорчук рядом со мной подобрался. Его мышцы напряглись, как у старого боевого пса. Он положил руку на кобуру и подался вперед, готовый выпрыгнуть из сирени.

Я железной хваткой вцепился ему в предплечье.

— Стоять, — выдохнул я едва слышно. — Куда рвешься, старшина?

— Так вот же он! Брать надо! — возмущенно зашипел участковый, пытаясь вырвать руку.

— Что ты ему предъявишь? Что он воздухом ночью дышит? — мой шепот был холодным и рассудочным. — Если он сейчас пустой, он тебе скажет, что гулял, звезды считал. Нет вещдоков — нет дела. Берем на выходе. Когда груз будет в руках.

Сидорчук скрипнул зубами, но мою правоту признал. Мы вжались в стылую землю.

Фигура тем временем достигла пристройки. В тусклом свете луны было видно, как клиент озирается, затем присаживается на корточки возле старой, заросшей бурьяном вентиляционной решетки, ведущей в подвал. Послышался скрежет металла. Он отодвинул решетку, пошарил рукой в темноте и с натужным кряхтением вытащил наружу объемистый газетный сверток, плотно