в белых штанах щеголять стане. Говорит, фартануло по-крупному, обыграл одного залётного на хорошую пачечку и теперь он король жизни.

Я сделал небольшой глоток, поморщился от привкуса соды в чае и кивнул, мерно барабаня пальцами по столешнице.

— Молодец, боец. Вольно. Разведданные подтвердились, — я усмехнулся, глядя на его раскрасневшееся лицо. — Только вот Рябой — это так, пешка. Шестерка на подхвате. У него мозгов не хватит форточку отжать, не наследив, и тем более сейф вскрыть без автогена. Рябой — это только руки. Причем руки грязные и болтливые. А нам с тобой нужна голова. И голова эта сейчас, зуб даю, сидит в комитете комсомола, потеет в своей наглаженной рубашечке и трясется от страха.

— Кто?

— Артур в пальто!

Шуруп округлил глаза так, что стал похож на филина.

— Артур⁈ Да ну, бред, Гена… Он же правильный весь из себя, за идеалы Ленина глотку порвет! На субботнике больше всех орал и махал руками!

— Эх, Витя, молодо-зелено… Идейные, они порой самые скользкие, — я тяжело вздохнул, на секунду почувствовав свинцовый груз своих семидесяти пяти прожитых лет. — Мечтают о мировом коммунизме с высокой трибуны, а сами спят и видят себя в импортных джинсах с пачкой «Мальборо» в зубах. Но так просто его не взять! У меня есть одна задумка, которую ты поможешь сделать, — я наклонился к нему поближе, инстинктивно понизив голос до заговорщицкого шепота, как перед вылазкой за линию фронта. — Завтра с самого утра ты должен пустить по училищу слух. Только очень аккуратно, понял? Не на комсомольском собрании ори, а так… по секрету всему свету. Расскажи самым главным трепачам.

— Что говорить-то? — Витька подобрался.

Для него это было как кино про разведчиков.

— Скажешь с круглыми глазами, что у Сидорчука в подсобке Универмага криминалисты нашли идеальные отпечатки пальцев. Прямо с дверцы сейфа сняли. И что завтра после обеда, прямо с Лубянки, приезжает суровый спец с чемоданчиком. Будут всех магазинных и тех, кто хоть раз в руках ключи от подсобки держал, по пальчикам прокатывать. Слово «дактилоскопия» выговорить сможешь?

— Дакти… ло… скопия. Смогу! — азартно кивнул Шуруп, шевеля губами и запоминая мудреное слово.

— Вот и отлично. Ещё пустишь слух, что недавно «Комсомольский прожектор» освещал Универмаг. И представителей этого прожектора тоже попросят пальчики откатать. Наживку мы забросим, пусть клиент дозревает. А теперь мне пора навестить нашего местного Анискина. Будем брать власть в свои руки.

* * *

Опорный пункт милиции встретил меня густым, хоть топор вешай, запахом застарелой табачной гари, мастики для пола и казенной штемпельной краски. Старшина Федор Иванович Сидорчук сидел за обшарпанным казенным столом прямо под суровым, пронзительным взглядом портрета Дзержинского. Участковый с остервенением стучал двумя пальцами-сардельками по тугим клавишам пишущей машинки, периодически чертыхаясь. Увидев меня в дверях, он сдвину густые брови и тяжело вздохнул.

— Мордов? Тебе чего не спится, студент? Я тут «висяк» с Универмагом оформляю, протоколы шью, мне не до твоих шуточек. Шел бы ты… молодости радоваться.

Я молча закрыл за собой обитую дерматином дверь, щелкнул хлипким замком, пододвинул расшатанный стул и по-хозяйски сел напротив старшины. Взглянул ему прямо в глаза — тяжелым, свинцовым взглядом кадрового офицера, прошедшего не одну горячую точку.

— Федор Иваныч, я знаю, кто взял кассу, — ровно и тихо сказал я. — И знаю, у кого сейчас лежат деньги.

Сидорчук замер. Машинка звякнула кареткой и затихла. Он медленно достал папиросу «Беломорканал», механически продул мундштук, но прикуривать не стал.

— Ты это… не играй со мной в Пинкертона, пацан. Если воду мутишь или авторитет перед девками набиваешь — в обезьянник посажу за милую душу. И мастеру твоему Ивану Степановичу телегу накатаю.

— Никакой воды. Чистый спирт, товарищ старшина, — я невозмутимо облокотился на стол. — Взял наш тот, кто имел доступ к ключам. А думается мне, что это наш комсорг. А Рябой у него на подхвате шестерил, как барыга для сбыта. Я уже пустил через свои каналы слух про отпечатки пальцев на сейфе и спеца с Лубянки. Так вот, наш комсорг парень нервный, избалованный, явно пороху не нюхал. Сегодня ночью у него по-любому сдадут нервы. Он пойдет перепрятывать деньги или передавать их Рябому, чтобы избавиться от улик. Предлагаю устроить засаду. Только нужно узнать где именно!

Сидорчук тяжело, со свистом вздохнул, помял папиросу в пожелтевших пальцах.

— Залихватов? Сын секретаря райкома? Да ты хоть понимаешь, на кого батон крошишь? Если ты ошибся, Мордов, я не просто погон лишусь. Меня с дерьмом сожрут, я на пенсию позорную дворником пойду снег кидать. А тебя по сто тридцатой статье пущу за клевету!

— Если я ошибся, Федор Иваныч, можете меня лично на гауптвахту… тьфу, в камеру к уркаганам определить, — твердо ответил я. — Но давайте смотреть правде в глаза. Если дело уйдет в ОБХСС и далее, то вам по шапке дадут за недосмотр на участке. А если мы его сегодня ночью возьмем с поличным — это раскрытие века по нашему району. Без шума, без пыли, все лавры ваши. Соглашайтесь, товарищ старшина. Противник заглотнул наживку, надо подсекать.

Сидорчук смотрел на меня долгую минуту. В его выцветших глазах фронтовика боролись въевшийся страх перед номенклатурой и настоящий милицейский азарт. Азарт победил.

— Ладно, Мордов, — он тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Твоя взяла. Только смотри мне. Если ты меня под статью подведешь — я тебя лично по этапу пущу. С конфискацией. С тобой, умником, на параде не проедешься, с тобой только по ночному дозору. Значит так, план.

План был прост, как три копейки, но при этом изящен, как балерина на пуантах. Моя задача — найти Рябого. Найти и вывести на чистую воду. Выведать, куда подевались деньги и кто его старший подельник. Задача нетривиальная, учитывая, что Рябой — мелкий жулик, который на допросах сразу в обморок падает.

— Где его искать? — спросил я, уже представляя себе этот контингент. — На вокзале? На рынке?

— Да что его искать, — отмахнулся Сидорчук. — Этот фраерок сейчас по-любому в «стекляшке» у вокзала сидит. Там вся эта шваль привокзальная собирается. Заходишь, садишься рядом. Примечай, как себя ведет, что буровит. Потом цепляешь его на язык. Ты у нас, как я погляжу, актер еще тот. Только смотри мне, без самодеятельности! И чтобы без мордобоя!

Я