вернулись тихо, словно по мановению волшебной палочки, строго по описи и, разумеется, задним числом. Будто и не было никакой дерзкой кражи, а произошла досадная инвентаризационная ошибка. Всё не вышло за границы нашего района. Папашке пришлось очень сильно напрячься. Буквально, порвать жопу на британский флаг.

А самого Артурчика, нашего несостоявшегося Аль Капоне, под максимально благовидным предлогом «повышения комсомольской сознательности, отклика на зов Партии и трудовой закалки характера», спешно услали куда-то далеко за седой Урал, на Всесоюзную ударную стройку.

Куда именно? Об этом история умалчивала. Пусть теперь месит там непролазную таёжную грязь в тяжеленных кирзачах вместо своих щегольских чехословацких ботинок, спит в вагончике, грызёт перловку и кормит комаров, романтик хренов. Там из него быстро выбьют дурь.

Что касается Рябого, то наш старшина Сидорчук на следующий же день оформил его как банального мелкого хулигана и воришку. Впаял ему пятнадцать суток на подумать, а после строго-настрого наказал убираться за сто первый километр. И чтобы духу его в Москве больше не было, если не хочет огрести солидный, полновесный срок по совокупности былых заслуг.

Трезвый Рябой оказался парнем сообразительным и на удивление понятливым. Воровская жизнь быстро учит понимать, когда пахнет жареным. Правда, на прощание он всё-таки попытался сохранить блатное лицо.

Как? Он передавал мне горячий привет через Сидорчука и сквозь зубы обещал очень тёплую встречу когда-нибудь в темном переулке. Что же… Я лишь усмехнулся, услышав это. Если бы в прошлой, пропахшей порохом и кровью жизни мне за каждое такое обещание от всяких отморозков давали по рублю, то я мог бы стать богаче Билла Гейтса и купить себе пару тропических островов. Пусть приходит, встречу как родного. Если, конечно, здоровье позволит.

А вот участковый Сидорчук… Старшина цвел и пах. Он получил официальную благодарность от начальства, весомую запись в личное дело и такую премию, на которую можно было гулять месяц. В коридорах отделения милиции даже поползли жирные намёки на скорое повышение и на то, что пора бы Федору Ивановичу вертеть новую дырочку в погонах.

Теперь, при случайной встрече со мной на улице, этот суровый, прошедший войну мужик чуть ли не честь отдавал, довольно и широко расплываясь в улыбке под густыми усами. Он так и не понял до конца, кто я такой и откуда взялся на его голову. Но уважать начал безмерно, почти мистически. И это меня вполне устраивало.

А вот Архип Ильич, когда мы в следующий раз встретились в нашем тихом дворе за сколоченным столиком для домино, ничего в лоб спрашивать не стал. Этот старый чекист был слеплен из другого теста. Он неторопливо расставил тяжелые деревянные шахматные фигуры, хитро прищурился из-под своих кустистых, седых брежневских бровей и со вкусом раскурил крепкую «Беломорину», выпуская в весенний воздух сизый дым.

— Ну, рассказывай, стратег, — только и сказал он, двигая пешку. — Как ночная рыбалка прошла? Крупный ли сом попался на крючок?

И он потребовал весь рассказ в мельчайших тактических деталях. Я не стал скрывать подробности операции, опуская лишь совсем уж компрометирующие моменты вроде моего дикого рыка про ОМОН.

В цепком, колючем взгляде старого особиста ясно читалось: он-то точно знает, кто на самом деле дирижировал всем этим ночным спектаклем от начала и до конца. Кто дергал за ниточки и хладнокровно расставлял фигуры на доске. Когда я закончил, Архип Ильич задумчиво постучал узловатым пальцем по краю стола и коротко, удовлетворенно кивнул.

Но главным, самым сладким призом во всей этой криминально-комсомольской истории была, конечно, окончательно и бесповоротно спасенная Зоя Михайловна. И моя с таким трудом выстроенная, бесперебойная линия снабжения, которая теперь заработала не просто на полную катушку, а с удесятеренной силой.

На следующий день после грандиозного шухера и закрытия Универмага на внеплановый «переучёт», меня ждал поистине номенклатурный, царский прием в святая святых — полутемной подсобке рыбного отдела. Спасенный мной белый финский красавец-холодильник сыто и ровно урчал в углу, как огромный довольный кот, охраняя свои ледяные сокровища. А в центре помещения, прямо на деревянных ящиках, накрытых хрустящей, накрахмаленной до звона белоснежной салфеткой, красовался натюрморт, достойный кисти лучших фламандских мастеров.

Воздух в подсобке можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло так, что у нормального советского человека случился бы обморок от гастрономического шока. На тарелках с золотой каемочкой лежали истекающие янтарным маслом бутерброды с толстыми, в палец толщиной, ломтями свежайшей осетрины. Рядом розовел прозрачный на просвет балык холодного копчения. В тончайших фарфоровых чашечках, извлеченных из каких-то тайных закромов, дымился настоящий, дефицитнейший кофе арабика, источающий горьковато-шоколадный аромат, с тонко нарезанным лимончиком на блюдце. Больше того, ради такого случая Зоя Михайловна расстаралась на полную катушку: на столе стояла пузатая бутылка настоящего французского коньяка, которую обычно держали исключительно для самых высоких ревизоров из главка!

Сама заведующая, восстановив свою монументальную прическу и густые ярко-голубые тени, смотрела на меня не просто с благодарностью. Она смотрела на меня как на сошедшего с небес архангела в синей пэтушной куртке.

— Геночка, спаситель ты наш… — ворковала она, суетливо подкладывая мне на тарелку лучшие, самые нежные куски балыка. — Если бы не ты, сгнила бы я на Колыме. Пей, Геночка, кушай! Теперь для тебя в нашем магазине дефицита не существует. Что душа пожелает — только шепни!

Я благосклонно кивал, пригубливая обжигающий, бархатистый коньяк, который теплым комом прокатился по горлу, и наслаждался моментом. Вкус хорошего алкоголя и предвкушение сытой жизни — что еще нужно старому солдату?

Но самое главное сидело напротив. Моя Светочка в своем белоснежном халатике, который так выгодно подчеркивал ее точеную фигурку, не сводила с меня долгих, влажных, полных абсолютно искреннего, щенячьего восхищения глаз. Ее нежные, чистые щеки вспыхивали густым маковым румянцем каждый раз, когда наши взгляды пересекались над чашкой кофе.

Она дышала часто и прерывисто, теребя в тонких пальцах краешек салфетки. Ради таких вот взглядов, полных обожания и девичьей нежности, стоило не только лазить по грязным ночным кустам, сбивая колени, и бежать марафон за вороватым комсоргом, но и вообще заново родиться.

Этим же вечером мы гуляли с ней по широким, освещенным желтыми фонарями аллеям Парка культуры и отдыха. Город праздновал весну. Из жестяных репродукторов-колокольчиков, развешанных на высоких бетонных столбах, лилась оптимистичная советская эстрада — непревзойденный Магомаев своим густым, раскатистым баритоном пел про синее море и корабли.

В теплом, почти летнем вечернем воздухе смешивались самые мирные, самые одуряющие запахи на свете: приторная сладость липкой сахарной ваты, которую продавали на каждом углу,