толчком разорвал смертельные объятия. Одновременно выбросил кулак в сторону его виска, целя так, чтобы только оглушить, сбить панику. Несильно, а то не хотелось труп вытаскивать на берег. Я освобождено всплыл на поверхность, жадно глотая кислород.

Грузин барахтался на мелководье, круга при нем уже не было — утопил, кретин, дырявую резинку. Ну что за рукожоп?

А пацан снова ушел под воду. На поверхности мелькнула лишь рука и тут же исчезла.

— Да куда же ты…

Я нырнул. Разлепил глаза в речной мути, увидел едва шевелящееся тело, уходящее ко дну. Дотянулся, вцепился жестко в густые черные волосы и рванул вверх.

Мы вынырнули. Мальчишка уже обмяк, его конечности слабо дрогнули, а глаза были закрыты. Кажется, перестал дышать. И слава богу, что перестал биться — так проще тащить.

Я перехватил его сзади, пропустив сгиб левого локтя под подбородок, перевернулся почти на спину. И медленно, экономя иссякающие силы, загребая правой рукой и толкаясь ногами, двинулся к берегу.

Каждый метр давался с боем. Это не море, где солёная вода выталкивает на поверхность. Это пресная, которая норовит утянуть в свои ледяные объятия!

А холодно-то как! Ух, как же холодно!!!

Я оглох от усилий. Мышцы наливались раскаленным свинцом, руки немели от холода и напряжения. Дыхание срывалось на хрип и свист — в бронхи попала вода, я захлебывался. Меня неумолимо тянуло ко дну. Молодое тело сдавало под натиском стихии, но старая, закаленная в боях воля держала его на плаву.

Запрокинутое в небо солнце начало окрашиваться в розовый, затем в кроваво-красный цвет. Спазмы пережимали горло.

«Все. Край. Отпустить. Утонем вместе», — мелькнула отстраненная мысль.

А вот хрен там! Так не пойдёт!

Я сделал судорожный гребок. Еще один и все. Последний…

И тут чьи-то сильные волосатые руки подхватили пацана подмышки и поволокли. Грузинский отец, стоя по плечи в воде, вцепился в сына с диким воем.

Я опустил ноги и нащупал прочное, устойчивое дно.

Твою же дивизию! Какой же кайф просто стоять на ногах!

Дышал, почти теряя равновесие, уже не понимая происходящего. На деревянных и негнущихся ногах я вышел на берег и рухнул лицом в теплый песок. К горлу подкатывала тошнота от физического истощения.

Сквозь звон в ушах я слышал, как суетился, причитая и хлопая сына по спине, спасенный «мохнач». Мальчишка глухо закашлялся, начал выплёвывать воду. Ну, если шевелится, то жить будет.

— Гена, Геночка…

Я с трудом приподнялся на локтях и поднял голову.

Прямо передо мной на коленях, прямо на мокром песке, сидела Светочка. Она даже не замечала, что подол ее сарафана пропитался водой. Ее тонкие пальцы дрожали, когда она растирала кожу на моих плечах.

А ее глаза… В этих распахнутых, огромных девичьих глазах сейчас не было ни капли прежнего смущения или робости скромной продавщицы. В них плескался пережитый страх за мою жизнь. И он был смешан с таким абсолютным и безграничным восхищением, от которого у любого нормального мужика вырастают крылья за спиной.

Да! Так женщины смотрят только на своих настоящих героев. На тех, за кем готовы идти хоть на край света, хоть в огонь, хоть в ледяную воду.

— Гена… Геночка… Живой… — прошептала она сорвавшимся голосом, и по ее щекам покатились крупные слезы облегчения.

Я заставил себя растянуть губы в фирменной, чуть циничной, но теплой улыбке.

— Спокойствие, Светлана Юрьевна, — прохрипел я, с трудом переводя дыхание. — Водные процедуры… успешно завершены. Полотенце не подадите?

Светочка суетливо схватила с покрывала наше вафельное полотенце, уже слегка присыпанное песком. Начала исступленно, с какой-то яростной нежностью растирать мне спину, плечи, грудь. Её руки дрожали, а горячее дыхание обжигало мокрую кожу.

Вафельное полотенце чуть царапало кожу. Помнится, что в армии подобным брили тех, кто не хотел бриться сам и старался пропустить процесс бритья. После экзекуции рожа была красная, как попка спелого помидора, зато после этого все брились, как миленькие!

В это время отец наконец-то убедился, что его отпрыск, отделался легким испугом и парой глотков речной воды. Парень окончательно пришел в себя. Мальчишка сидел на песке, обхватив острые коленки, и тихо подвывал, стуча зубами.

Мужчина тяжело поднялся. С него ручьями стекала вода, туфли превратились в куски размокшей кожи, но ему сейчас было абсолютно плевать на свой фасон.

Он подошел ко мне, тяжело ступая по вязкому песку, и вдруг, совершенно неожиданно для своей комплекции и статуса, грузно опустился на одно колено.

— Слюшай, брат… — голос его, густой и с сильным кавказским акцентом, дрожал от нескрываемого волнения. — Клянусь самым святым, матерью клянусь! Ты мне сейчас не просто сына спас. Ты мне сердце на место вернул! Если бы Давид утонул, я бы сам в эту реку бросился, зачем мне жить без него⁈

Он схватил мою мокрую руку и потряс ее с такой силой, что у меня чуть сустав не вылетел.

— Меня Вахтанг зовут. Вахтанг Шалвович! Директор центральной плодоовощной базы, может, слышал? Да неважно! Важно, что ты теперь для меня — кровный брат. Хочишь — сыном назову! Хочишь, племянником! Всё для тебя, товарищ, друг, брат!

Вахтанг суетливо похлопал себя по мокрым карманам, чертыхнулся по-грузински, затем решительным движением расстегнул на своем пухлом запястье массивные, сверкающие золотом часы. В этом году такие котлы являлись роскошью для простого обывателя.

— На, бери! — он настойчиво пихнул тяжелый хронометр мне в ладонь. — От чистого сердца! И это только начало, клянусь!

Мой внутренний полковник мгновенно оценил ситуацию. Взять золотые часы у директора базы, конечно, приятно, но это разовая акция. А вот поиметь в должниках такого человека, да еще и на почве кровного долга — это стратегический актив колоссальной мощности.

Тем более, брать золото на глазах у Светочки — значит разрушить образ бескорыстного советского героя. А мне этот образ еще ой как пригодится, если я продолжу наши отношения, конечно.

Я мягко, но непреклонно отстранил шерстистую руку.

— Отставить, Вахтанг Шалвович. Уберите часы, вода попадет — механизм испортите. Советские комсомольцы людей из рек не за золото таскают.

Светочка за моей спиной судорожно вздохнула. Сработало! Кажется, ее восхищение мной пробило стратосферу и вышло на околоземную орбиту.

Вахтанг замер. В его черных, как маслины, глазах мелькнуло неподдельное изумление. В его мире, где всё покупалось и продавалось за дефицит и хрустящие бумажки, такой отказ рвал все шаблоны.

Он медленно убрал часы в карман, и его взгляд изменился. Теперь в нем было глубокое, мужское уважение.