Клиент поднялся. Отряхнул колени. Прижал сверток к груди, как родное дитя, и, воровато оглянувшись, двинулся в обратный путь.

Пора.

— Давай! — рявкнул я.

Мы вылетели из кустов сирени, как два черта из табакерки.

Я не стал тратить время на уставные крики милиции. В кровь ударил адреналин, мозг автоматически подгрузил рефлексы из другой эпохи, и ночную территорию путяги огласил мой громовой рык:

— Всем стоять! Ласты в гору! Работает ОМОН!!! Мордой в пол, сука!!!

Сидорчук, выскочивший следом, на секунду споткнулся от моего вопля. Какой еще к лешему ОМОН в семидесятом году? Что это за зверь такой? Но звуковое оружие сработало идеально.

Фигура со свертком от ужаса подпрыгнула на месте. Сверток едва не выпал из трясущихся рук. Однако инстинкт самосохранения оказался сильнее страха. Клиент резко развернулся на каблуках и, прижимая добычу к животу, рванул в сторону гаражей с такой скоростью, словно сдавал норматив на мастера спорта по спринту.

— Стой! Стрелять буду! — гаркнул Сидорчук, выхватывая табельный Макаров.

— Я сам! Не стреляй! — бросил я на ходу.

В темноте пуля — дура, еще зацепит пацана, то потом греха не оберешься.

Началась погоня. Молодое тело, подстегиваемое опытом старого вояки, работало как идеальная машина. Я прыгнул на штабель старых поддонов, оттуда — на ржавую крышу гаражного бокса.

Беглец летел вперед, перепрыгивал через канавы и спотыкался о строительный мусор. За нами, ломая кусты и тяжело топая кирзачами, ломилась бригада Кабана, а следом, пыхтя, как паровоз, бежал Сидорчук.

Мы неслись по лабиринту из кирпичных пристроек, заборов и сараев. Парень был быстр, но он бежал на панике, хаотично, сбивая дыхание. А я шел ровно, экономя силы, срезая углы и загоняя его в тупик.

Беглец понял, что впереди стена, и попытался метнуться вправо, к пожарной лестнице.

Ошибочка, щенок!

Я сделал резкий рывок, сократил дистанцию до двух метров. Тело само сгруппировалось. Классическая подсечка прошла точно, как учили — жесткая, бьющая точно под опорную ногу.

Хрясь!

Артур охнул, потерял равновесие и рухнул лицом в прошлогоднюю грязь. Газетный сверток вырвался из его рук, ударился о бетонный столбик, бечевка лопнула.

В ночном воздухе, словно осенние листья, закружились, разлетаясь по грязным лужам, хрустящие банковские упаковки — ещё пахнущие типографской краской десятки и четвертаки. Пятьдесят тысяч советских рублей устроили пролетарский салют в подворотне.

Я не стал любоваться листопадом. Прыжком оказался сверху, коленом жестко вжал между лопаток, выбив из легких беглеца остатки кислорода. Заломил руки за спину. Рефлекторно похлопал по карманам в поисках пластиковых стяжек, чертыхнулся, вспомнил, какой сейчас год, и одним движением выдернул из своих брюк кожаный ремень. Секунда, другая и запястья клиента были намертво стянуты сыромятной кожей.

Почти как месяц назад, когда брал «языка». В прошлой жизни, в той…

— Лежать. Не дергаться, — спокойно сказал я.

Сзади раздался грохот. Это Кабан, не рассчитав тормозной путь, врезался в железную бочку. Следом подбежал запыхавшийся Сидорчук. Участковый хрипел, держась за бок, пистолет ходил ходуном в его руке.

— Взял? — просипел старшина.

— Упакован и готов к отправке, товарищ старшина, — я встал с поверженного противника, одергивая куртку. — Посветите-ка на героя социалистического труда.

Сидорчук щелкнул тумблером трофейного фонарика. Желтый луч прорезал темноту, скользнул по разбросанным пачкам денег (Кабан при виде такого богатства издал звук, похожий на скулеж, и даже снял кепку) и, наконец, уперся в перепачканное грязью лицо задержанного.

Прилизанная прическа безнадежно растрепалась. На скуле красовалась ссадина. Модные чехословацкие ботинки были уделаны в глине по самые щиколотки.

Комсорг Артур Залихватов щурился от слепящего света и мелко, жалко трясся. Его губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Вся его райкомовская спесь, вся надменность и плакатная правильность растворились без остатка, оставив только насмерть перепуганного мальчишку.

— Артурчик… — выдохнул Сидорчук, опуская пистолет. В голосе милиционера смешались горечь, разочарование и брезгливость. — Эх ты, паскуда… Ленина с трибуны цитировал, а сам кассу выставил.

— Это не я! — вдруг тонко, по-бабьи заверещал комсорг, пытаясь извернуться в грязи. — Меня заставили! Это Рябой всё придумал! Папа вам всем покажет! Вы не имеете права! Я член комитета!

Я подошел ближе, присел на корточки и заглянул ему в глаза. Артур поперхнулся своими криками и замолчал.

— Знаешь, Залихватов, — негромко сказал я. — В одном старом фильме, который ты ещё не смотрел, есть хорошая фраза: «Вор должен сидеть в тюрьме». И мне плевать, чей ты сын. Ты подставил Светочку, ты чуть не посадил Зою Михайловну. Ты нарушил мой покой и попытался испортить мне майские праздники. А за такое, комсомолец, надо отвечать.

Кабан, стоявший позади с разинутым ртом, вдруг хрипло добавил:

— И за ЗИЛ убитый тоже ответишь, гнида. Мы том моторе все руки стерли! Из-за тебя, скотина!

Сидорчук тяжело вздохнул, убирая пистолет в кобуру.

— Поднимай его, Серега. И помоги деньги собрать, до последней копеечки. А мы с тобой, Мордов… — старшина посмотрел на меня, качая головой. — Мы с тобой завтра будем рапорты писать. Длинные. И про твои шпионские штучки, и про «ОМОН» этот твой непонятный. Что за слово-то такое матерное?

— Аббревиатура, Федор Иваныч, — я усмехнулся, глядя, как Кабан без особых церемоний рывком ставит скулящего Артура на ноги. — Отряд Милиции Особого Назначения. Дарю идею для рационализаторского предложения в министерство. Еще генералом станете.

Старшина только крякнул и махнул рукой.

* * *

Дальше всё пошло по накатанной колее, в лучших, негласных, щедро смазанных бюрократическим салом традициях советской номенклатуры. Скандал замяли так виртуозно, что ни один комар носа не подточит. Когда влиятельный папаша из райкома узнал, на чём именно погорел его ненаглядный, идеально прилизанный сыночек, то, по слухам, едва не заработал обширный инфаркт прямо в своём кабинете с дубовыми панелями.

Ещё бы! Это же не фарцовка по мелочи или пьянка с голыми девками в сауне! Это совсем другое — подрыв устоев, взлом сейфа и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. За такое в тысяча девятьсот семидесятом по головке не гладили, тут пахло расстрельной девяносто третьей статьёй, ведь было там около пятидесяти тысяч! А статья вступала в действие после десяти тысяч!

Чтобы не сесть в лужу перед суровыми дядями из обкома, не лишиться спецпайков, госдачи и персональной «Волги», а главное — не пускать дело по уголовной линии с несмываемым клеймом на всю семью, папаша включил все свои скрытые рычаги.

Деньги и товар в Универмаг