В подсобке повисла гробовая тишина. Только Шуруп, топтавшийся у двери, восхищенно выдохнул:

— Ух ты… Прям как комиссар Мегрэ в кино!

Сидорчук смотрел на меня так, будто я на его глазах вырос на метр и превратился в министра внутренних дел товарища Щелокова. У него даже потухшая папироса изо рта выпала и покатилась по грязному полу.

— Твою ж дивизию… — тихо пробормотал старшина, вглядываясь в след на подоконнике. — Мордов… ты откуда такой взялся на мою голову? Откуда знаешь про протектор?

— Откуда взялся? Из ПТУ-31, товарищ старшина. Слесарь-автомеханик широкого профиля, — скромно улыбнулся я. — А про протекторы в журнале «Огонёк» давным-давно читал. Ладно, мне пора. Милиция пусть пишет протоколы, а мне, пожалуй, пора подключить свою агентуру. Витька, за мной! Время не ждет.

Подворотня встретила меня привычным запахом сырости, кошачьей жизнедеятельности и дешевого табака. Эдик-Америка обнаружился на своем штатном месте — подпирал плечом исписанную мелом кирпичную стену. На нем красовалась неизменная дефицитная вельветовая куртка, а челюсти мерно перемалывали импортную жвачку.

— Витёк, ты на стрёме, если что, кричи выпью! — хмыкнул я.

— Всё понял, — кивнул мой друг в ответ.

Я подмигнул и отправился к своему невольному информатору. Пока не расширена агентурная сеть — ему приходится отдуваться.

Завидев меня, фарцовщик лениво отлип от стены и расплылся в подобии голливудской улыбки.

— О, Генри! Хау ду ю ду? За струнами пришел или опять мадамку свою духами порадовать решил? — Эдик надул пузырь из жвачки, который с легким хлопком лопнул. — Слыхал новости? Никсон-то в Камбоджу полез.

Я не стал тратить время на светские беседы. В два шага сократив дистанцию, я мертвой хваткой вцепился в отвороты его куртки и с силой впечатал Эдика в кирпичную кладку. Шершавый кирпич осыпался ему за воротник. Жвачка чуть не выпала из приоткрытого рта.

— Слышь, Генри Киссинджер местного разлива, — процедил я, постаравшись сделать взгляд максимально безумным. — Оставим политинформацию для программы «Время». Кто в нашем районе со вчерашнего вечера внезапно разбогател? Кто пластинки искал, шмотки импортные оптом скупал или просто бабками сорил направо и налево?

Эдик судорожно сглотнул. Вся его напускная западная расслабленность слетела в один миг. Он, конечно, считал себя прожженным дельцом, но уличный инстинкт подсказал ему, что сейчас перед ним стоит не просто наглый ПТУшник, а человек, который при желании может свернуть ему шею быстрее, чем он скажет «гудбай, Америка».

— Ты чего, Гена… Ты полегче, вельвет помнешь… — просипел он, косясь на мои побелевшие костяшки пальцев.

— Имя, Эдик. Имя, или я тебя Сидорчуку сдам со всем твоим складом контрабанды. У него сегодня настроение как раз подходящее для оформления чистосердечного, — я слегка ослабил хватку, давая ему вдохнуть.

Фарцовщик нервно оглянулся по сторонам. У выхода из подворотни на стрёме стоял Шуруп, делая вид, что разглядывает трещины на асфальте.

— Да отпусти ты! Скажу… Был тут один с утра. Рябой, шнырь местный, из привокзальных. Взял у меня джинсы «Вранглер» с двойной наценкой, даже не торговался. Хвастался, что на днях в Сочи рванет кутить, в «Жемчужине» зависать. Говорил, куш серьезный поднял. Но он же мелкий щипач, Гена! Карманник! Откуда у него такие бабки — я без понятия. Да о таких вещах и не спрашивают.

Я разжал руки и брезгливо отряхнул ладони.

— Вот это мне и предстоит выяснить. Бывай, Америка. И помни: про наш разговор чтобы никому, а то я не только у тебя покупать перестану, я тебя с потрохами сдам.

— Проблемный ты, Гена, — вздохнул Эдик, поправляя помятый воротник.

— Если хочешь жить красиво, не бегай от проблем, — подмигнул я в ответ. — Иначе запнёшься, и они тебя всем скопом накроют. Лет на двадцать, с конфискацией. Понятна аллегория?

Эдик торопливо закивал.

— Выпью! Выпью! — неожиданно закричал Витёк Шуруп.

Мы с Эдиком недоумённо переглянулись.

— Да милиция идёт! — шикнул в нашу сторону Шуруп.

— Упс, мне пора. Покеда, чуваки! — заторопился Эдик.

— Ну, пока-пока, — кивнул я в ответ и повернулся к Шурупу. — А ты чего кричал, что выпьешь? Пить что ли хочешь?

— Ну, ты же сам сказал, что если что, то я должен крикнуть «Выпью»! Вот я и кричал!

— Молодец! Не зря свой хлеб трескаешь! Кстати, пора бы и про хлебушек подумать… А ещё мы на занятия успеваем. На второе точно, — подмигнул я ему. — Идём.

Витёк начал что-то трещать про карбюраторы и про то, как он сможет его починить, а я задумался и только односложно отвечал в ответ. Витёк продолжал трепаться до самой «путяги».

Прикинув писю к носу, я начал гонять в голове варианты.

Рябой. Мелкая сошка. Мог ли он вскрыть сейф в подсобке так аккуратно? Теоретически — да. Практически? Слишком уж чисто сработано. Для такой ювелирной работы нужны мозги. А если Рябой вздумал хвастаться, что рванёт в Сочи, да ещё и деньгами начал мусорить, то мозгами он явно не богат.

* * *

Вечером, когда солнце начало садиться за крыши пятиэтажек, я зашёл в соседний двор-колодец. Скрипели качели, на веревках хлопало белье, у подъезда на скамейках сидели бабушки, обсуждая рост глазков у картошки и падение нравов у подрастающей молодёжи.

Моя цель находилась в центре двора — вон, уже сидела за крепко сколоченным столиком. Архип Ильич, 70-летний пенсионер союзного значения и, по совместительству, бывший офицер военной контрразведки, неспешно расставлял на доске тяжелые, пахнущие лаком деревянные фигуры.

Он всегда был при параде: выглаженная рубашка, строгие брюки, начищенные до блеска туфли, неизменная трость с набалдашником, прислоненная к скамейке. И взгляд — пронзительный, цепкий. Единственный человек в этом времени, с которым мне приходилось постоянно быть начеку.

Познакомились мы недавно — помог ему донести сумку с продуктами до дома и… Такого хитро-прожжёного дядьку я давно не встречал! Если бы сам таким же не был, то прокололся бы и был раскрыт. Но смог вовремя оправиться и теперь был уважаем им, как здравомыслящий типчик из общаги по соседству.

— Добрый вечер, Архип Ильич. Противника ищете? Так я здесь! Белыми или черными? — я присел на скамейку напротив.

— Здравствуй, Геннадий. Давай я черными. Молодости свойственно нападать, а старости — ставить хитроумные ловушки, — старик чуть прищурился. — Слышал, у вашей пассии на работе неприятности? Вся округа гудит. Радиоточка